На пороге появился Крепень, но не один, а с женой и сыном, и этот сын оказался таким, что Тропин впервые задумался: а не слишком ли много он знает о механизмах?
Утро началось с грохота. Такого, что я подпрыгнул на крыльце, расплескав чай, а куры разбежались по всему двору.
— Бриль! — заревел голос, от которого с яблони посыпались не только листья, но и пара недозрелых яблок. — Принимай гостей!
Я узнал этот голос. Его невозможно было не узнать. Так орать умел только один карнур во всём Эйдосе.
— Крепень! — заорал я в ответ и побежал к калитке.
Но то, что я увидел, заставило меня замереть на полпути.
Крепень стоял у калитки. Это был он — всё та же борода, те же натруженные руки, тот же вечно насупленный вид. Но рядом с ним стояла Грета, его жена, которую я помнил ещё по тем временам, когда она носила под сердцем будущего сына. А перед ними... перед ними стоял ОН.
Мальчик. Лет десяти, не больше. Но в нём было что-то такое, отчего у меня сразу зачесались карманы. Он смотрел на наш дом не как ребёнок, который приехал в гости, а как исследователь, впервые увидевший неизведанные земли.
— Это... это Крепыш? — выдохнул я.
— Он самый, — довольно сказал Крепень, положив руку на плечо сына. — Вырос, а?
— Вырос? Да он... он же...
— Он уже все отцовские чертежи перечитал, — вмешалась Грета, и в голосе её слышалась гордость пополам с отчаянием. — И перечертил. И переделал. В прошлом месяце собрал механизм, которого даже Крепень не понимает. А когда спросили, зачем, он сказал: «Чтобы птицам было теплее».
— И что, работает? — спросил подбежавший Тропин.
— Работает, — усмехнулся Крепень. — Теперь у нас в Хребте птицы вьют гнёзда прямо в стенах. Грета плачет, а я думаю: может, это и есть то самое, о чём ты говорил, Бриль?
— Что я говорил?
— Что иногда главное — не прочность, а тепло.
Я посмотрел на Крепыша. Тот стоял, не сводя глаз с Тропина. Они смотрели друг на друга так, будто встретили родственную душу. Два изобретателя. Карнур вундеркинд и уже вступающий в возраст инженер мерилианец.
— Пойдём, — вдруг сказал Тропин. — Я тебе механизм покажу. Который сам собрал. Из чертежа твоего отца.
— А он работает? — деловито спросил Крепыш.
— Не всегда. Но я чинить умею.
— А я умею придумывать, — отозвался тот. — Может, вместе что-то сделаем?
Они убежали в дом, даже не спросив разрешения. Грета всплеснула руками, Мила засмеялась, а я посмотрел на Крепеня.
— Ну что, — сказал я, — посидим?
— Посидим, — кивнул он.
Мы уселись на крыльце. Росалия, которая всё это время наблюдала за сценой с любопытством, подсела к нам, разложив свои камушки.
— Дядя Крепень, — спросила она, — а правда, что после папиного визита на тридцать шестом году его путешествия у вас трещины со стен исчезли?
Крепень поперхнулся чаем.
— И вы туда же? — крякнул он, вытирая бороду. — Бриль, у тебя вся семья сыщиками стала?
— Похоже на то, — вздохнул я.
— Ну да, было дело, — Крепень задумался. — Только я тогда не понял, с чем это связано. Просто сидел, смотрел на цветок и думал: «Странно, трещин больше нет».
— Само собой? — переспросила Росалия, сверяясь с графиком.
— Ну да. А что?
Она ничего не ответила, только посмотрела на меня долгим взглядом.
Из дома донеслись звуки — то ли механический гул, то ли детский смех. Потом грохот. Потом снова смех.
— Кажется, они нашли общий язык, — улыбнулась Грета, присаживаясь рядом с Милой.
— Или сломали что-то, — добавила та.
— Главное, чтобы вместе, — философски заметил я.
К вечеру, когда солнце уже садилось, мы сидели за длинным столом, который Мила с Гретой накрыли прямо во дворе. Дети — Тропин, Росалия и Крепыш — сидели отдельно и о чём-то оживлённо шептались.
— О чём это они? — спросил Крепень.
— О механизмах, — ответила Росалия, которая всё слышала, потому что сидела рядом. — Крепыш сказал Тропину, что у него есть одна идея. Механизм, который может... — она запнулась. — Может находить разломы до того, как они появятся.
Крепень поперхнулся уже в третий раз за вечер.
— Что?
— Ну, он сказал, что если трещины появляются от болезни мира, то можно сделать такой прибор, который будет чувствовать, где мир «чешется». И тогда можно будет приходить туда и...
— И сажать цветы, — закончил Крепыш, подходя к нам. Он смотрел на меня с такой серьёзностью, что я даже перестал жевать. — Дядя Бриль, а это сработает?
Я посмотрел на него. На этого маленького карнура, который уже думал о том, как лечить мир. И вспомнил себя — такого же, много лет назад.
— Не знаю, — честно сказал я. — Но попробовать стоит. Если будете делать это вместе.
Крепыш посмотрел на Тропина. Тот кивнул.
— Вместе, — сказали они хором.
Грета вытерла глаза фартуком. Крепень смотрел на сына с таким выражением, будто впервые его видел.
— Знаешь, Бриль, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Я всю жизнь думал, что главное — создать что-то вечное. А теперь понимаю: главное — создать того, кто будет создавать.
Я кивнул.
— Это и есть бессмертие.
Ночью, когда гости разошлись по комнатам, я сидел на крыльце и смотрел на звёзды. Рядом примостилась Росалия.
— Пап, — сказала она, — а ведь этот мальчик... он тоже как ты?
— В каком смысле?
— Он чувствует, где болит. Не себя — мир.
Я задумался.
— Может быть. А может, просто дети — они все такие. Просто потом забывают.
— А ты не забыл?
— Я, доченька, ничего не забываю. У меня карманы для этого есть.
Она засмеялась и прижалась ко мне.
— Знаешь, я рада, что мы всё это узнали. Про твои визиты, про совпадения, про то, как ты лечил мир.
— И что ты теперь думаешь?
— Думаю, что у тебя появился помощник.
— Кто?
— Крепыш. И Тропин. И я. Мы теперь все вместе будем следить, где мир чешется.
Я обнял её и посмотрел на небо. Где-то там, высоко, наверное, пролетал Таллен и показывал язык облакам. Где-то далеко Берен поливал свои цветы. Где-то Карим зажигал новые огоньки. А здесь, на крыльце, сидела моя дочь и говорила такие вещи, от которых сердце заходилось.
— Хорошо, — сказал я. — Вместе так вместе.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая шестерёнка. Не простая — Крепыш выточил её сам и подарил Тропину, а тот, недолго думая, сунул мне. «Чтобы помнил, пап, что теперь нас двое изобретателей». Я храню её рядом с остальными сокровищами. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю думать: а ведь мир действительно меняется. Исцеляется. Растёт. И самое главное — в нём появляются те, кто будет продолжать. Крепыш, Тропин, Росалия... и кто знает, сколько ещё таких детей придёт в этот мир. И каждый из них будет чувствовать, где болит. И каждый будет пытаться починить. И это, наверное, и есть то самое бессмертие, о котором говорил Крепень. Не в камне, не в металле, а в детях. Которые вырастут и пойдут дальше. С карманами, полными чудес.