Есть люди, которым не везёт. Это не то чтобы они плохие или глупые. Просто мир вокруг них работает по каким-то другим, искажённым законам физики и логики. Если мимо идёт хулиган с кирпичом, то этот кирпич непременно упадёт именно такому человеку на ногу. Если где-то открывается вакансия мечты, начальник вспоминает, что фамилия этого парня заканчивается на «ов», а не на нужную букву. И ладно бы это были трагедии вселенского масштаба, но нет — неприятности у них всегда какие-то... смешные. Со стороны. Потому что со стороны смеяться не больно.
В нашей большой девятиэтажке на окраине города таким человеком был Шурик. Александр Сергеевич Кондратьев, если по паспорту. Тридцать два года, рост сто семьдесят пять, вес шестьдесят восемь, глаза серые, волосы русые, руки — золотые, голова — светлая, а вот судьба... Судьба у него была ржавая, скрипучая и постоянно норовящая подставить подножку.
В это субботнее утро я, Сергей Николаевич Петров, он же просто Петрович, он же сосед сверху, сидел на кухне, пил растворимый кофе и смотрел, как за окном моросит мелкий, противный дождь. Настроение было философское. Я размышлял о том, что хорошо бы купить новые зимние сапоги, пока старые совсем не развалились, и о том, что Шурину пора бы уже жениться, потому что одному жить — себя не уважать.
В дверь позвонили. Не то чтобы настойчиво, скорее, как-то жалобно, длинно и с перерывами, словно звонивший не был уверен, что ему откроют, и уже заранее извинялся.
Я открыл. На пороге стоял Пашка Лопатин, с третьего этажа, друг Шурика. Пашка был в тренировочных штанах, одна штанина подвернута до колена, вторая — нет. На голове — кепка-аэродром, надвинутая на самые глаза, из-под козырька торчал кончик красного носа и блестели глаза, полные какого-то щенячьего, невысказанного горя.
— Петрович, — выдохнул Пашка, — Шурку в больницу увезли.
— О, Господи, — я перекрестился по привычке, доставшейся от бабки. — Опять? Что на этот раз? Током ударило, когда он вилку в розетку с мокрыми руками совал? Или его опять козёл боднул на садовом участке?
— Хуже, Петрович, — Пашка шмыгнул носом. — Светка.
Я присвистнул. Светка с пятого подъезда — это была отдельная история. Белобрысая, худая, с вечно обиженным выражением лица и грудью второго размера, которую она, тем не менее, носила с таким видом, будто это национальное достояние республики. Про неё ходили слухи, что она работает то ли в салоне сотовой связи, то ли где-то ещё, где надо красиво улыбаться, но улыбалась она редко.
— И что Светка? — спросил я, чувствуя подвох. — Она его хотя бы не убила?
— Пока нет, — вздохнул Пашка. — Но сильно порезала.
— Чем? Ножницами? — уточнил я, мысленно перебирая арсенал Светкиных возможностей.
— Раковиной, — честно глядя мне в глаза, ответил Пашка. И, видя моё замешательство, добавил: — Керамической. Которая на кухне висела. Вернее, её осколками. Вернее, он на неё упал. Задом.
— Стоп, — я поднял руку. — Давай по порядку. И с самого начала. А то я чувствую, что без пол-литры тут не разобраться.
— Водки нет, — горестно констатировал Пашка. — Мы вчера всё выпили. У Шурика.
— Тогда чай. И рассказывай.
Мы прошли на кухню. Пашка плюхнулся на табурет, схватил мою кружку с недопитым кофе и жадно отхлебнул. Поморщился — кофе был холодный и горький.
— Короче, дело было так, — начал он, понизив голос до заговорщического шёпота. — Вчера вечером. Шурик этот... ну, ты знаешь, как он на баб западает. Особенно на Светку. Всё вздыхал около неё, вздыхал. А вчера, видать, храбрости накачался. Пива выпил, наверное, или ещё чего покрепче.
— И что?
— Подошёл к ней во дворе, когда она с работы шла. И говорит: «Света, пойдём ко мне, я тебе ванну покажу». Представляешь? Ванну! — Пашка всплеснул руками. — Не Эрмитаж, не оперу, а ванну. Ну, она, дура, и пошла. Видимо, тоже скучно было.
— А дальше?
— Дальше — полный абзац, — Пашка понизил голос до шепота. — Залезли они в ванну. Вместе. Оба. В чём мать родила. Шурик, значит, хотел... ну, понимаешь, интимную обстановку создать. А она возьми и включи холодный душ.
Я представил эту картину: голый Шурик, полный радужных надежд, и струя ледяной воды. Картина была масштабная.
— Он, как ошпаренный, назад дёрнулся, — продолжал Пашка, входя в раж. — А там раковина! Над ванной! Она, видать, ещё с советских времён на соплях держалась. Он на неё спиной — хрясь! Раковина пополам. Он, значит, падает, но падает не просто так, а вперёд, за Светку хватается. А она скользкая, как намыленный тюлень. Руки у него по ней елозят, зацепиться не за что...
— За грудь, что ли, хватал? — уточнил я, чтобы внести ясность.
— И за грудь тоже, — кивнул Пашка. — Но груди, сам знаешь, кот наплакал. Ухватиться, чтоб удержаться — никакой возможности. Ну и рухнул он всем своим весом, всем задом, на осколки этой раковины, которые на полу валялись. А она ему ещё и коленом для профилактики заехала, чтоб не лапал.
Я молчал, переваривая информацию. Пашка тяжело дышал.
— Я когда прибежал, — сказал он, — там кровища... вода... осколки... Светка голая бегает, орёт... Шурик на полу лежит, за попу держится и воет так, что у меня чуть сердце не остановилось. Хорошо, ты дверь выбивать не стал, а то бы я точно инфаркт схватил.
— Врачи как?
— Врачи — это отдельная песня, — Пашка махнул рукой. — Приехали, увидели Светку голую, и всё. Забыли про Шурика. Глазами хлопают, кивают, а сами на неё пялятся. Потом спохватились, схватили Шурика, повезли. А он голый на носилках! Хорошо, одеялом прикрыли. Вернее, вернулись, прикрыли. А у меня, Петрович, сердце за него болит. Надо бы навестить. Бананов отнести. Или сметанки.
— Бананов? — переспросил я. — Ему бананы-то зачем? Он же косточкой подавится!
— Точно, — согласился Пашка. — Косточки в бананах есть?
— Есть, — уверенно сказал я. — Маленькие, чёрные. Если не разжевать — точно подавится. Не дай Бог. Не надо бананов. Лучше яблоко.
— А в яблоке косточки? — испугался Пашка.
— Ещё какие!
Мы замолчали, осознавая всю глубину Шуриной невезучести, простирающейся даже на косточки в предполагаемых гостинцах.
— Ладно, — решил я. — Собирайся. Пошли. Купим ему кефиру. Без косточек. И печенье "Мария". Оно пресное, не отравится. И навестим бедолагу. Заодно узнаем, как там Светка. Не убивается ли?
— Да какая там убивается, — Пашка снова махнул рукой. — Я её утром видел. В дедушкиной бурке сидела на лавочке, семечки лузгала. Довольная, как слон. Ей, видите ли, внимание врачей понравилось. Модель, блин.
Я вздохнул. Пора было в больницу. История, начавшаяся как фарс, обещала стать если не трагедией, то, как минимум, затяжной грустной комедией с переодеваниями, больничными анализами и моральными страданиями. А Шурик, наш Шурик, опять оказался крайним. Вернее, самым уязвимым местом вперёд.
По дороге в больницу, пока мы с Пашкой тряслись в дребезжащем трамвае (маршрут, как назло, изменили, и прямой автобус отменили навсегда), я пытался вспомнить, когда именно Шурик Кондратьев стал для нас, жителей дома номер 5 по улице Строителей, символом вселенского невезения.
Пожалуй, всё началось с армии. Точнее, с того, как он в неё попал. Шурик учился в ПТУ на сварщика, был парнем тихим, книжки читал, девушками особенно не интересовался (до поры до времени). Пришла повестка. Все пацаны во дворе косили, кто чем мог: кто язву рисовал, кто нервы выкручивал, кто просто в бега удавался. А Шурик пошёл. Честно. Потому что так надо. И что вы думаете? Пока он проходил медкомиссию, в военкомате случился пожар. Маленький, проводка загорелась. Всех эвакуировали, а личное дело Шурика, которое уже лежало в стопке «к отправке», затоптали в суматохе, облили водой из огнетушителя и частично сожгли. В итоге, пока восстанавливали документы, набор закрылся. Шурика отправили домой и сказали ждать следующего призыва. Ждал он его два года, потому что в следующий призыв его комиссовали уже по здоровью: на нервной почве у него стал дёргаться глаз. Врачи сказали — «тик». Так и откосил Шурик от армии не по своей воле, а по воле случая и плохой проводки.
Потом была работа. Устроился он на завод «Красный металлист». Хорошее место, платили сносно. В первый же день ему выдали спецовку, провели по цеху, показали станок. Шурик, старательный, подошёл поближе, чтобы запомнить, где какая кнопка, споткнулся о собственную ногу, взмахнул руками и нажал какой-то огромный красный рычаг. Завод гудел ровно минуту, а потом всё стихло. Оказалось, это рубильник аварийного отключения всего цеха. Пока электрики искали причину, пока включали обратно, прошло три часа. Смену сорвали. Начальник цеха, дядька суровый, но справедливый, посмотрел на Шурика, на его дрожащий глаз, вздохнул и перевёл его в инструменталку — выдавать рабочим свёрла и резцы. Там, казалось бы, ничего не случится. Но Шурик умудрился уронить на ногу себе ящик с сорок пятым калибром. Гипс, месяц больничного, и на завод он больше не вернулся — сократили под шумок.
Потом началась череда приключений помельче, но не менее ярких. Как-то раз, в начале девяностых, когда водка стала резко дорожать, выстроилась огромная очередь в палатку «Кулинария». Шурик встал в хвост. Очередь двигалась медленно, но верно. Он уже видел заветный прилавок, уже доставал из кармана мятую трёшку (тогда ещё были трёшки), как вдруг продавщица, тётя Зина, вышла из-за прилавка, подошла к двери и мелом на дощечке написала новую цену. Водка подорожала ровно на ту сумму, которая была у Шурика в кармане. Он протянул деньги, тётя Зина посмотрела на него, на мятые рубли и сказала: «Милый, теперь поллитра стоит на рубль дороже. Не хватает». Шурик стоял, моргал своим дёргающимся глазом, а сзади уже напирали, возмущались, тянули руки с рублями. Он отошёл, уступил место другим. В тот день он так и не выпил.
А поездки на дачу? Это вообще была отдельная эпопея. Шурик, как и многие, обзавёлся участком в шесть соток в садоводстве «Ветеран». Собирался он туда основательно: с рюкзаком, с тяпкой, с рассадой в коробке из-под обуви. Сядет в электричку, разложит газетку, настроится на трудовой подвиг. И обязательно что-нибудь случалось. То электричка оказывалась не той веткой и неслась два часа без остановок в противоположную сторону, в какие-то лесные дебри, откуда потом добирался он пешком через бурелом. То, выйдя на своей станции, он обнаруживал, что забыл билет, и его ссаживали с контролёрами, и пока он доказывал, что он не верблюд, проходило полдня. Но самым запоминающимся был случай, когда он, уже выйдя из электрички и ступив на перрон, решил перейти пути, чтобы сократить дорогу. Огляделся — ни поезда, ни тепловоза, ни даже дрезины. Тишина. Сделал шаг, второй — и его сбивает велосипедист. На трёхколёсном. Местный дед-дачник, глухой как тетерев, катил на своём агрегате с двумя вёдрами картошки. Тормоза у велосипеда не работали. В результате: Шурик в кювете, велосипед вдребезги, картошка по всей насыпи. Дед орал, что Шурик ему всю жизнь поломал. Приехала милиция. Шурика признали виноватым как пешехода, создавшего аварийную ситуацию на железнодорожных путях. Пришлось отдавать деду деньги на новый велосипед, хотя дед на следующий же день купил на эти деньги самогон и пил его две недели, проклиная бестолковую молодёжь.
Но и это ещё не всё. Лифт в нашем доме — это отдельная песня. Он старый, ещё с момента постройки, его постоянно чинят, но он всё равно ломается. Шурик живёт на третьем. Как-то раз, под Новый год, заходит он в лифт, нажимает кнопку третьего, двери закрываются... и всё. Лифт встал между вторым и третьим этажом. Ни туда, ни сюда. Кнопки не работают, свет погас, только аварийная лампочка тускло мигает. Шурик пробыл там пять часов. Пять! За это время с ним случилось то, что случается с любым нормальным человеком в замкнутом пространстве. Но так как он был Шуриком, то случилось это с ним по-особенному. Он успел сходить в почтовый ящик, который висел прямо в лифте (кто-то его туда повесил и забыл), и достал оттуда старую газету. Чем она ему помогла — догадаться нетрудно. Когда спасатели наконец вскрыли двери, их встретила такая атмосфера, что двое бойцов МЧС потеряли сознание, не добравшись до выхода. Шурик стоял в углу в луже, прикрыв газеткой результаты своей пятичасовой деятельности, и смотрел на них абсолютно счастливыми глазами. Его потом отпаивали валерьянкой всем подъездом.
Вот такой он был человек, наш Шурик. Хороший, добрый, работящий, но словно помеченный невидимой печатью неудачника. И в историю со Светкой он вляпался, конечно, по полной программе. Теперь вот лежит в больнице, в городской клинике имени Пирогова, в хирургическом отделении, с множественными резаными ранами ягодичной области.
Трамвай дёрнулся и остановился. Нам выходить.
Больница имени Пирогова представляла собой мрачное пятиэтажное здание из жёлтого кирпича, обнесённое забором с колючей проволокой (видимо, не столько от побегов пациентов, сколько от проникновения их здоровых, но нервных родственников). На территории росли тощие тополя, под которыми на скамейках сидели люди в халатах, накинутых поверх пижам, и курили, пуская дым в хмурое небо. Общая атмосфера безысходности усугублялась запахом валерьянки и хлорки, который, казалось, источали сами стены.
Мы с Пашкой нашли хирургическое отделение. На проходной суровая вахтёрша с лицом, выражавшим глубочайшее презрение ко всему живому, долго изучала наши паспорта, потом корочку от печенья «Мария», которую Пашка зачем-то сунул ей для убедительности, и наконец буркнула:
— Третье отделение. Второй этаж. Пост у сестры спросите. Халаты в гардеробе. Бахилы — десять рублей.
Мы купили бахилы, натянули поверх обуви синие полиэтиленовые мешки, отчего стали похожи на двух инопланетян, готовящихся к десанту в агрессивную среду, и поднялись на второй этаж.
Коридор хирургии пах уже не просто хлоркой, а смесью лекарств, боли, стерильного бинта и больничных щей. Под ногами противно скрипел линолеум. Вдоль стен стояли каталки, на одной из которых, накрытая простынёй, лежала чья-то тоскливая нога, торчащая из-под одеяла.
Пост медсестры — стеклянная будка, внутри которой сидела женщина лет пятидесяти в очках и белом колпаке, похожая на добрую, но очень уставшую сову. Она заполняла какие-то бумаги.
— Здравствуйте, — как можно вежливее начал я. — Нам бы Кондратьева Александра Сергеевича. Поступил вчера.
Медсестра подняла на нас глаза, сняла очки и посмотрела с неподдельным интересом. На лице её появилось выражение «А, это тот самый».
— Кондратьева? — переспросила она, и в голосе её послышались нотки, обычно приберегаемые для обсуждения уникальных музейных экспонатов. — Это который с... — она многозначительно покосилась в сторону общей палаты. — С травмой ягодичной области?
— Он самый, — вздохнул Пашка.
— А вы кто будете? Друзья? Родственники?
— Друзья, — подтвердил я. — Соседи.
— Ну, проходите, — медсестра махнула рукой в сторону палаты номер семь. — Только он у нас теперь местная знаменитость. Вся больница пальцем показывает. Уже и кличку дали.
— Какую? — насторожился Пашка.
— Секс-бомба, — с серьёзным лицом ответила медсестра. — Говорят, подорвался на любовном фронте.
Пашка поперхнулся воздухом. Я деликатно кашлянул.
— Скажите, — спросил я, — а как он вообще? Настроение?
— Настроение? — медсестра хмыкнула. — Лежит на животе, молчит. Только глазами моргает. Ночью стонал. Ещё бы, два часа швами штопали. Шёлковыми. Хирург наш, Иван Петрович, говорит, что такой густой шов на мягком месте он только на матрасах видел. А впрочем, идите, сами увидите.
Мы двинулись по коридору. Из-за дверей доносились характерные больничные звуки: чей-то кашель, звон посуды, приглушённые голоса. Возле седьмой палаты мы остановились. Пашка перекрестился на всякий случай, я поправил пакет с кефиром и печеньем, и мы вошли.
Палата оказалась шестиместной, но народу в ней было немного. У окна, на кровати, сидел старичок с перевязанной рукой и читал газету «Правда» трёхлетней давности. На соседней койке молодой парень с вытянутой ногой в гипсе смотрел в потолок и, кажется, медитировал. Ещё две койки пустовали. А у дальней стены, на кровати, развернутой перпендикулярно остальным, чтобы можно было лежать на животе, покоился Шурик.
Он лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку, и был похож на огромного, уставшего тюленя, выброшенного на берег. Голова повёрнута набок, глаз видно не было. Задняя часть его пижамных штанов была приподнята и укрыта марлей, сквозь которую проступали очертания чего-то внушительного и, судя по всему, очень болезненного.
— Шурик, — тихо позвал Пашка.
Тело на кровати дёрнулось. Голова медленно повернулась. На нас уставились два серых глаза, полные такой вселенской тоски, что у меня защемило сердце.
— Мужики, — прохрипел Шурик. Голос у него сел, видимо, от вчерашних криков. — Пришли... А я думал, вы меня больше не навестите. Думал, теперь все будут шарахаться, как от прокажённого.
— Да брось ты, — бодро сказал я, ставя пакет на тумбочку. — Мы тебе кефиру принесли. И печенье. Бери, ешь.
Шурик с тоской посмотрел на пакет.
— Кефир... — повторил он. — А я пива хочу. Живого, разливного.
— Тебе нельзя, — авторитетно заявил Пашка. — У тебя швы. Алкоголь разжижает кровь. И ещё... ну, в общем, доктор не велел.
— Доктор не велел, — горько усмехнулся Шурик и снова уткнулся в подушку. — Доктор мне вообще ничего не велит, кроме как лежать на пузе и не отсвечивать. Стыдно, мужики. Как мне теперь во дворе показываться? Секс-бомба... Презерватив заштопанный... — он всхлипнул. — Я же хотел как лучше. По-человечески. Пригласил, ванну набрал...
— Ванну? — переспросил Пашка. — Ты же говорил, она холодную включила.
— Ну, не успел я набрать, — поправился Шурик. — Она первая в ванну запрыгнула и сразу за кран. Я только хотел романтику создать. Свечи, понимаешь, приготовил. У меня даже коробок спичек был.
Я представил Шурика со спичками, в ванной, полной голой Светки. Картина вырисовывалась сюрреалистическая.
— А Светка-то что? — спросил я. — Сильно испугалась?
— Светка? — Шурик аж приподнялся на локтях, но тут же застонал и снова лёг. — Да плевать она хотела на мои страдания! Она, как врачи приехали, сразу голой перед ними выпорхнула. Вся такая мокрая, костлявая, а они на неё смотрят, как на Венеру Милосскую. Про меня забыли! Я тут истекаю кровью, можно сказать, жизнь на волоске, а они на её прыщи любуются!
— На какие прыщи? — уточнил Пашка.
— На спине у неё прыщи, — смачно, с обидой, выплюнул Шурик. — Я, пока падал, разглядеть успел. А они, медики, значит, этого не видят. У них профессиональная деформация, наверное. Всё красивое видят.
Старичок с «Правдой» захихикал в углу. Парень в гипсе перестал медитировать и с интересом к нам повернулся.
— Александр Сергеевич, — подал голос парень. — А вы нам тут вчера вечером, когда с операции пришли, такое по секрету рассказали... Ну, про то, как вы Светку мыли. Говорили, что она сама вас соблазняла, а вы отбивались.
Шурик густо покраснел. Даже уши у него стали малиновыми.
— Это я от наркоза бредил, — быстро сказал он. — Не слушайте вы его, мужики. Человек после операции не отвечает за свои слова. У него сознание затуманено.
— Ага, — хмыкнул парень. — Затуманено. А мы тут все ржали полночи. Соседи из пятой палаты приходили слушать. Теперь вся больница знает, как вы «дельфином водоплавающим» себя называли.
Я закрыл лицо рукой. Пашка тихо сползал по стенке. Шурик зарылся лицом в подушку и издал звук, похожий на сдавленный вой.
— Всё, — глухо донеслось из подушки. — Жизнь кончена. Можно в прорубь головой. Только встать не могу.
— Не драмматизируй, — попытался успокоить его я. — Подумаешь, дельфин. Бывает. Мужики, они вообще после наркоза и не такое выдают. Мой сосед, когда ему аппендицит резали, на медсестру всё время подвывал и просил называть его «Зорро». Тоже ничего, живёт.
— А этот, — Пашка кивнул на парня в гипсе. — Ты чего здесь делаешь? Тоже с крыши упал?
— Я с лестницы, — обиделся парень. — Футбол гоняли во дворе, я за мячом побежал, ногой в пролёт между ступеньками попал. Перелом со смещением. Меня, кстати, Витя зовут.
— А меня Петрович. Это Пашка. А это, сам понял, Шурик, — представил я нас.
— Очень приятно, — Витя приподнялся на локте. — А скажите, Шурик, а правда, что вы сначала на раковину упали, а потом уже в больницу поехали?
— Правда, — вздохнул Шурик, понимая, что от разговора не отвертеться. — Сначала раковина, потом я. Вернее, я на неё.
— А Светка?
— А Светка сверху, — всхлипнул Шурик. — Коленом мне по... в общем, по больному месту.
В палате повисла пауза, а потом мы все трое — я, Пашка и Витя — не выдержали и заржали. Громко, на всю палату. Старичок с «Правдой» тоже засмеялся, тряся газетой. Шурик лежал и смотрел на нас с выражением глубокой обиды на лице, но в уголках его гугл тоже начала предательски подрагивать улыбка.
— Ржите, ржите, — проворчал он. — Вам хорошо. А у меня там теперь, может, пожизненный рубец останется. Или хуже — импотенция от испуга.
— С чего бы это? — удивился Пашка.
— А с того, — объяснил Шурик. — Когда на тебя падают и коленом лупят, там вся нервная система даёт сбой. Врач сказал, может быть временное нарушение... ну, вы понимаете.
Мы поняли. И снова заржали.
В этот момент дверь палаты открылась, и на пороге возникла та самая медсестра-сова.
— Ну что вы раскричались? — строго спросила она. — Больному нужен покой. И тишина. Кондратьев, к вам можно?
— Да, Марья Ивановна, — пискнул Шурик. — Это свои.
— Свои, — фыркнула Марья Ивановна. — Свои они и довели. Ладно, у вас ещё полчаса. Потом — тихий час. И чтобы без эксцессов.
Она вышла. Мы притихли.
— Слушай, Шурик, — сказал я, присаживаясь на край стула. — Ты не убивайся так. Заживёт всё. И швы снимут. И Светка... ну её, эту Светку. Нашёл из-за кого страдать.
— А из-за кого мне страдать? — грустно спросил Шурик. — У меня никого нет. Ни жены, ни девушки. Только вы двое. Да ещё Витя вот, новый знакомый. Я же не специально всё это делаю. Я жить хочу как все: нормально, спокойно, без приключений. Чтобы водка не дорожала, когда я в очереди стою. Чтобы электрички в нужную сторону ездили. Чтобы велосипедисты на трёх колёсах меня не сбивали.
— Это да, — согласился Пашка. — Велосипедисты — зло. Особенно пьяные.
— Он не пьяный был, — вздохнул Шурик. — Глухой он был. Дед. Картошку вёз. А я виноватым оказался. Пришлось отдать деньги, которые на новые сапоги копил.
Мы помолчали, каждый думая о своём. Витя вздыхал, глядя на свою ногу в гипсе. Старичок шуршал газетой. А за окном моросил всё тот же мелкий, противный дождь, делая мир за стёклами размытым и нереальным.
— Шурик, — не унимался Витя, которому, видимо, от скуки хотелось подробностей. — А ты Светку-то давно знаешь?
— Давно, — буркнул Шурик. — Года три. Она в пятом подъезде живёт, я в третьем. Вместе во дворе курим иногда. Ну, я курю, а она стоит рядом, семечки лузгает. Красивая, зараза. Худая, правда, как жердь. Но глаза... глаза у неё синие, как у кота.
— А что она за человек? — спросил я.
— Да кто ж её разберёт? — Шурик попытался пожать плечами, но застонал от боли. — Работает где-то в салоне, телефонами торгует. Живёт с бабкой. Бабка у неё — та ещё ведьма, всё время на лавочке сидит, за всеми подглядывает. Говорят, у неё жених был, но то ли сбежал, то ли посадили. Не знаю. Но мне Светка всегда нравилась. Думал, может, получится чего...
— Получилось, — хмыкнул Пашка. — Раковину разбил и сам порезался. Отличное начало романа.
— Паш, не язви, — осадил его я. — Человек и так настрадался. Ты лучше кефир открой. Пусть попьёт.
Пашка послушно открыл пакет, налил кефир в пластиковый стаканчик и поднёс Шурику. Тот, морщась и кряхтя, приподнялся на локте и сделал несколько глотков. Кефир стекал по подбородку, но Шурику было всё равно. Он пил и смотрел в одну точку на стене, где обои немного отошли от штукатурки.
— Мужики, — вдруг сказал он, отставив стакан. — А вы как думаете, она ко мне придёт?
— Кто? — не понял Пашка.
— Светка.
Мы переглянулись. Вопрос был сложный. С одной стороны, Светка была непосредственной участницей и, можно сказать, виновницей торжества. С другой стороны, она явно наслаждалась вниманием врачей, а не переживаниями Шурика.
— А зачем ей приходить? — осторожно спросил я.
— Ну как зачем? — Шурик даже немного оживился. — Она же виновата! Это она воду холодную включила! Если бы не она, я бы не дёрнулся и на раковину не упал! И коленом бы не саданула!
— Логика, конечно, железная, — кивнул Витя. — Но бабы, они такие. Они свою вину не признают никогда. Это у них в крови. У меня девушка есть, Ленка. Так она если что не так, я всегда виноват. Даже если она сама сковородку уронила — я виноват, что мимо проходил и отвлёк её.
— Это точно, — подтвердил старичок, отрываясь от газеты. — Моя покойница, царствие ей небесное, тоже всегда меня во всём винила. Дрова сырые — я плохо колол. Щи пересолила — я её засолил своим присутствием. Женщины, они такие.
Шурик сник.
— Значит, не придёт, — грустно констатировал он. — А я бы ей сказал... ну, что не сержусь. Что всё прощаю. Пусть только приходит. Скучно мне тут без неё.
— Скучно ему, — фыркнул Пашка. — Ты на задницу свою посмотри! Тебе месяц теперь на пузе лежать, а он — скучно. Придёт она, ещё раз коленом даст. Хватит с тебя пока.
Дверь снова скрипнула. На пороге стояла медсестра, но на этот раз не Марья Ивановна, а молоденькая девушка в очках, с хвостиком русых волос, выбивающихся из-под шапочки.
— Кондратьев Александр Сергеевич? — спросила она тоненьким голоском.
— Я, — встрепенулся Шурик.
— Вам передали. — Девушка подошла и положила на тумбочку небольшой полиэтиленовый пакет. — Тут сметана, яблоки и записка.
— Сметана? — опешил Шурик. — Кто?
— Не знаю, — девушка пожала плечами. — Молодой человек какой-то передал. Сказал, от Светы.
Мы все уставились на пакет. Шурик дрожащей рукой взял его, заглянул внутрь. Там действительно лежала баночка сметаны, три зелёных яблока и свёрнутый в трубочку тетрадный листок.
— От Светки... — прошептал Шурик. — Всё-таки вспомнила.
— Читай записку! — заволновался Пашка.
Шурик развернул листок. Буквы прыгали перед глазами, но он смог разобрать:
«Шурик, прости, что так вышло. Я не хотела. Поправляйся. Яблоки не ешь, если швы болят, там кислота. А сметану можно. Света».
— Сметану можно... — повторил Шурик, и глаза его наполнились слезами. — Она волнуется. Она переживает. Значит, не всё потеряно, мужики!
— А где бананы? — подозрительно спросил Пашка. — Я бы бананов принёс.
— В бананах косточки, — напомнил я. — Она умная девушка, Светка. Яблоки — там косточки, а сметана без косточек. Заботливая.
— Вот видите! — Шурик аж засветился изнутри. — Она заботится! Яблоки нельзя, а сметану можно. Всё правильно.
Витя с сомнением посмотрел на зелёные яблоки, но промолчал. Старичок захихикал в газету. А мы с Пашкой переглянулись. В этой истории появился новый, неожиданный поворот.
— А кто передал-то? — спросил я у медсестры. — Молодой человек?
— Ну да, — кивнула та. — Такой, в куртке кожаной, лысый немного. Сказал, от Светы. И ушёл сразу.
— Лысый? — насторожился Пашка. — А Светкин жених, говорят, лысый. Тот, который то ли сбежал, то ли сидит.
Шурик побледнел.
— Какой жених?
— Ну, был у неё какой-то, — замялся Пашка. — Поговаривали, что она с одним встречалась, авторитетным. Потом он куда-то делся. Может, это он и есть?
— Зачем ему мне сметану передавать? — Шурик аж приподнялся, забыв о боли. — Он меня, наоборот, должен ненавидеть. Я с его девушкой в ванне купался!
— Ну, не купался, а пытался, — поправил я. — И то неудачно. Может, он тебе сочувствует. Или, наоборот, привет передаёт, чтобы ты знал, что он в курсе.
Шурик снова упал лицом в подушку.
— Всё, — простонал он. — Конец. Теперь меня ещё и авторитеты будут искать. Сначала раковина, потом больница, потом криминал. Жизнь удалась.
Мы попытались его успокоить, но настроение было испорчено. Сметана на тумбочке выглядела теперь не как знак внимания, а как улика с места преступления. А зелёные яблоки зловеще поблёскивали в свете больничной лампы.
Следующие два дня прошли для Шурика в томительном ожидании. Он лежал на животе, пил кефир, который мы ему приносили, и украдкой поглядывал на сметану. Есть он её боялся — вдруг отравлена? Вдруг тот лысый жених подослал киллера со сметаной? Витя ржал над его паранойей, старичок советовал попробовать на кошке, но кошек в палате не было.
Мы с Пашкой приходили каждый день. Пашка таскал газеты, я — свежие новости со двора. Передавали приветы от соседей, от тёти Клавы из двадцать пятой квартиры, которая всё никак не могла понять, зачем Шурик в ванну с голой девкой полез, если у него дома и так душ есть. Справедливый вопрос, между прочим.
А на третий день случилось событие, которое всколыхнуло всё отделение. В палату к Шурику, не постучавшись, вошёл мужчина в штатском. Средних лет, с усталыми глазами и папкой под мышкой.
— Кондратьев Александр Сергеевич? — спросил он, оглядывая палату.
Шурик, лежавший на кровати и читающий «Спорт-Экспресс» (Пашка принёс), попытался вскочить, но застонал и остался на месте.
— Я Кондратьев, — пискнул он.
Мужчина подошёл, присел на стул, который тут же освободил Витя.
— Я следователь прокуратуры, Пахомов Дмитрий Сергеевич, — представился он. — Хочу задать вам несколько вопросов по поводу происшествия в вашей квартире третьего числа сего месяца.
У Шурика отвисла челюсть. У меня тоже. При чём тут прокуратура?
— По какому... по какому поводу? — заикаясь, спросил Шурик.
— По поводу нанесения тяжких телесных повреждений, — спокойно ответил следователь, открывая папку. — Заявление поступило от гражданки Светланы Игоревны Караваевой.
В палате повисла мёртвая тишина. Даже старичок перестал шуршать газетой.
— От Светки? — прошептал Шурик. — Заявление? На меня?
— Именно так, — следователь достал очки, протёр их и водрузил на нос. — Гражданка Караваева утверждает, что вы, Кондратьев, с применением физической силы, затащили её в ванную комнату, где, угрожая расправой, пытались совершить в отношении неё действия сексуального характера. В процессе сопротивления, как утверждает заявительница, она, защищаясь, причинила вам телесные повреждения, от которых вы сейчас лечитесь в стационаре. Таким образом, речь может идти о превышении пределов необходимой обороны или даже о провокации с вашей стороны. Вам понятно, в чём вы обвиняетесь?
Шурик побледнел так, что стал одного цвета с больничной простынёй. Витя присвистнул. Старичок уткнулся в газету, делая вид, что ничего не слышит. Пашка открыл рот и забыл его закрыть.
— Я... — начал Шурик. — Я не затаскивал. Она сама пришла. По своей воле.
— Сама пришла в ванну? — уточнил следователь с лёгкой усмешкой.
— Ну... мы вместе пошли. Я хотел просто... ну, искупаться. Романтика. А она сама разделась и залезла.
— Разделась? — следователь что-то записал в блокнот. — Интересно. И кто был инициатором раздевания?
— Я не помню. Кажется, я предложил, но она согласилась. Не сопротивлялась же.
— Не сопротивлялась, пока вы не начали её... лапать? — следователь поднял бровь.
— Я не лапал! — закричал Шурик. — Я за неё схватился, чтобы не упасть! Потому что она холодную воду включила! Я назад дёрнулся, раковина треснула, я упал на осколки, а она мне ещё коленом добавила! Для профилактики! Чтобы не лапал! А я и не лапал вовсе!
— То есть вы утверждаете, что гражданка Караваева оговаривает вас, и что все телесные повреждения вы получили в результате несчастного случая, а не её умышленных действий?
— Да! Именно так! — Шурик чуть не плакал. — Это она во всём виновата! Из-за неё я здесь!
— Понятно, — следователь захлопнул блокнот. — Ваши показания будут зафиксированы. Потерпевшая также будет допрошена повторно. Учитывая тяжесть ваших ранений, следствие будет проходить в щадящем режиме. Но имейте в виду, Кондратьев, если вина ваша подтвердится, вам грозит срок. От трёх до пяти лет за покушение на изнасилование. Подумайте над этим.
Он встал, поправил пиджак и вышел, оставив за собой запах казённой бумаги и канцелярии.
В палате стояла тишина. Шурик лежал, уставившись в потолок невидящими глазами. Пашка наконец закрыл рот.
— Вот сука, — выдохнул Витя. — Какая же сука, эта твоя Светка. Мужика под монастырь подвести за то, что она сама дура и в ванну полезла.
— Я же говорил, — прошамкал старичок из угла. — Женщины — они такие. Чуть что — сразу мужик виноват.
— Шурик, — я подошёл к кровати и положил руку ему на плечо. — Держись. Мы с тобой. Найдём свидетелей. Пашка, ты же был там? Видел что-нибудь?
— Я прибежал, когда уже всё случилось, — растерянно сказал Пашка. — Светка голая стояла, Шурик на полу орал. Я ничего не видел, кроме крови и воды.
— А соседи? — спросил Витя. — Сверху? Снизу?
— Соседи... — я задумался. — Снизу баба Зоя живёт. Она вечно под дверью подслушивает. Если кто в ванне орёт — она должна была слышать.
— Точно! — оживился Пашка. — Баба Зоя! Она всё слышит. И про Светку, и про Шурика. Надо к ней сходить.
— Ага, — грустно сказал Шурик. — Сходите. Только она меня не любит. Я ей как-то на ногу наступил в лифте.
— Ничего, — успокоил я. — Мы уговорим. Главное — доказать, что ты не насильник, а жертва обстоятельств.
Шурик всхлипнул и уткнулся в подушку. Спина его вздрагивала.
Мы с Пашкой переглянулись. Дело принимало серьёзный оборот. Из комической истории с падением на раковину это превращалось в криминальную драму с участием прокуратуры и возможным сроком. А Светка, оказывается, была не так проста. Очень даже не проста.
Баба Зоя, наша главная надежда, жила в квартире под Шуриком — на втором этаже, прямо под эпицентром ванных событий. Это была сухонькая старушка лет восьмидесяти, с вечно поджатыми губами и острым, как шило, взглядом. Она знала всё обо всех: кто когда пришёл, кто когда ушёл, кто с кем спит, кто сколько пьёт и на какие деньги живёт. Информаторы ЦРУ отдыхали.
Мы с Пашкой отправились к ней сразу после ухода следователя. Позвонили в дверь. Долго никто не открывал, потом послышалось шарканье, и дверь приоткрылась на цепочку.
— Кто там? — проскрипел голос.
— Баба Зоя, это Петрович с восьмого этажа, и Пашка с третьего. Мы к вам по очень важному делу.
Цепочка звякнула, дверь открылась. Баба Зоя стояла в фланелевом халате, в очках на верёвочке и смотрела на нас с подозрением.
— По делу? — переспросила она. — Каки таки дела у меня с вами могут быть? Вы люди молодые, шумные, по ночам ходите, а мне спать надо.
— Баба Зоя, — начал я как можно ласковее. — Вы не могли бы нам помочь? Шурика, соседа нашего, в беду посадить хотят. Помните, на днях у него в квартире шум был?
— Шум? — баба Зоя оживилась. — Как не помнить? У меня люстра качалась! Я думала, землетрясение али взрыв какой. А это, оказывается, ваш Шурик с девкой в ванне кувыркались.
— Вот-вот, — подхватил Пашка. — Кувыркались. А теперь эта девка на него заявление написала, что он её насиловать хотел. А он просто упал. И раковину разбил.
— Раковину? — баба Зоя аж всплеснула руками. — А я-то думаю, что за грохот! Прямо над моей головой! Бум! И потом — бах! Думала, потолок рухнет. Так он, значит, на раковину упал?
— Именно, — кивнул я. — А девка, Светка, говорит, что он её затащил и лапал.
Баба Зоя прищурилась, сняла очки, протёрла их и снова надела, внимательно нас разглядывая.
— Светка? — переспросила она. — Это которая с пятого подъезда, белобрысая? Худая, как щепка?
— Она самая.
— Ах, вот оно что, — баба Зоя задумалась. — А я слышала, как она из квартиры выбегала потом. Визжала. Но не так, будто её насилуют, а так, будто испугалась чего. И голоса мужские потом были. Врачи, что ли?
— Врачи, — подтвердил Пашка. — Скорую вызывали. Шурика зашивать повезли.
— А что она делала, пока врачи были? — спросила баба Зоя.
Я вспомнил рассказ Пашки.
— Голая стояла, — сказал я. — И на неё все врачи смотрели.
— Голая? — баба Зоя аж поперхнулась. — При мужиках? Ах, бесстыдница! Ну, я так и знала! Эта Светка всегда была с приветом. Я её бабку, Клавдию, хорошо знала. Та тоже была... того. Любила, чтоб на неё мужики глазели. Видать, внучка в неё пошла.
— Значит, вы можете подтвердить, что был шум, но криков о помощи не было? — спросил я с надеждой.
— Могу, — кивнула баба Зоя. — Только что мне за это будет? Вдруг эта Светка меня тоже засудит? Она же теперь вон какая — в прокуратуру ходит.
— Баба Зоя, — взмолился Пашка. — Вы же справедливая женщина. Не дайте невиновному человеку пострадать. Шурик, он же хороший. Ну, невезучий просто.
— Невезучий, это верно, — согласилась баба Зоя. — Помню, как он мне на ногу наступил в лифте. До сих пор мозоль болит.
— Мы вам за это новые тапочки купим! — пообещал я. — Самые лучшие, войлочные, с рисунком.
Баба Зоя посмотрела на нас, потом куда-то в сторону, вздохнула и махнула рукой.
— Ладно, — сказала она. — Приходите, если что. Скажу как было. Грохот был, визг был, но криков «помогите, насилуют» я не слышала. А это главное. И ещё — если б она так боялась, зачем она в ванну с ним полезла? Умная девка — не полезет. А эта полезла. Значит, сама хотела.
— Спасибо, баба Зоя! — мы чуть не расцеловали старушку. — Вы нас спасли!
— Спасли, спасли, — проворчала она, закрывая дверь. — Только тапочки не забудьте. Тридцать седьмой размер.
Мы вышли на лестничную клетку окрылённые. Свидетель был! Баба Зоя — железобетонный аргумент. Теперь надо было найти того самого лысого, который приносил сметану. Кто он и зачем? Может, это бывший Светкин жених, а может, новый ухажёр, который решил подставить Шурика?
— Петрович, — сказал Пашка, когда мы вышли во двор. — А давай-ка мы к Светке сходим. Сами. Поговорим по-человечески.
— С ума сошёл? — испугался я. — Она же на нас тоже заявление накатает. Скажет, что мы угрожали.
— А мы не будем угрожать. Мы поговорим. Как соседи. Узнаем, зачем она это сделала. Может, у неё причины есть?
— Какие причины? Шурика посадить?
— А вдруг её тот лысый заставил? — предположил Пашка. — Вдруг он её шантажирует? Или она ему должна?
Версия была шаткая, но другого плана у нас не было.
— Ладно, — решился я. — Пошли. Только ты молчи, я сам буду говорить.
Светка жила в пятом подъезде, на четвёртом этаже. Мы поднялись, позвонили. Дверь открылась почти сразу, будто нас ждали. На пороге стояла Света. В халате, с мокрыми волосами, и с тем самым обиженным выражением лица, которое я так хорошо знал. Из-за её спины выглядывала сморщенная старушка в платке — видимо, та самая бабка-ведьма.
— Чего надо? — буркнула Света, увидев нас.
— Света, — начал я миролюбиво. — Мы по делу. Насчёт Шурика.
— А что Шурик? — она поджала губы. — Пусть сидит и не высовывается. Я на него заявление написала. Он маньяк.
— Какой же он маньяк, Света? — удивился я. — Ты сама к нему пошла. Сама в ванну залезла. Сама воду включила. Он просто упал.
— Он меня лапал! — выкрикнула Света, покраснев.
— Он за тебя схватился, чтобы не упасть! — вступился Пашка, забыв, что обещал молчать. — Ты коленом ему дала! Он чуть не истёк кровью!
— Поделом! — огрызнулась Света. — Нефиг руки распускать.
— Света, — я понизил голос. — У нас есть свидетельница. Баба Зоя со второго этажа. Она слышала весь шум. И скажет, что криков о помощи не было. Что ты не звала на помощь. Значит, не так уж ты и боялась.
Света побледнела. Бабка за её спиной зашептала что-то, дёргая внучку за халат.
— И ещё, — добавил я. — Кто тебе сметану через лысого мужика передавал? Зачем ты Шурику сметану посылала, если он маньяк? Жалела, что ли?
— Какую сметану? — опешила Света. — Я никакой сметаны не посылала. Я вообще не знаю, о чём вы.
Мы с Пашкой переглянулись.
— То есть ты ему сметану в больницу не передавала? — переспросил Пашка.
— Нет, — Света мотнула головой. — Я ему ничего не передавала. И посылать не собиралась. Пусть сам жрёт, что дают.
— А яблоки? Зелёные?
— И яблоки не передавала.
— А записку? «Поправляйся, Света»?
— Я не писала никакой записки, — она уже кричала. — Вы что, придурки, меня провоцируете?
Бабка за её спиной заохала и перекрестилась.
Мы с Пашкой отступили на шаг. Ситуация запутывалась ещё больше. Если Светка не посылала сметану, то кто послал? И зачем?
— Ладно, Света, — сказал я примирительно. — Извини, если что не так. Но ты всё-таки подумай. Шурик не маньяк, он просто дурак. И попал в беду из-за тебя. Может, заберёшь заявление?
— Не заберу, — отрезала Света и захлопнула дверь.
Мы остались стоять на лестничной клетке. Пашка почесал затылок.
— Дело — труба, — сказал он. — Сметана — левая. Свидетельница — есть, но кто поверит бабе Зое? Ей девяносто лет, она глуховата.
— Глуховата, но не слепа, — возразил я. — И не глупа. В суде показания даст. А вот сметана... это странно. Кто-то хочет нас запутать. Или Шурика подставить ещё сильнее.
— Может, тот лысый? — предположил Пашка. — Он же пришёл, сказал «от Светы». А Света говорит, что не посылала. Значит, он врёт. Но зачем ему врать?
Я не знал. Но чувствовал, что эта история с каждым часом обрастает всё новыми и новыми тайнами, и простым падением на раковину здесь уже не пахнет. Пахло криминалом, интригами и, кажется, самой настоящей любовью. Только непонятно, чьей.
Вернувшись в больницу, мы застали Шурика в ещё более подавленном состоянии. Он не ел, не пил, только лежал и смотрел в стену. Витя пытался его развлечь рассказами про футбол, но Шурик никак не реагировал. Даже старичок с «Правдой» притих и не шуршал.
— Шурик, — бодро начал Пашка, входя. — Мы к бабе Зое сходили. Она согласна свидетельствовать. Слышала шум, но криков о помощи не было. Это наш козырь!
Шурик медленно повернул голову.
— А Светка? — спросил он тихо.
— А Светка, — я вздохнул, — говорит, что сметану не посылала. И яблоки. И записку не писала.
— Как? — Шурик даже приподнялся. — А кто же тогда?
— Вот и мы думаем, кто.
— И ещё она заявление забрать не хочет, — добавил Пашка. — Стоит на своём: ты маньяк и насильник.
Шурик уронил голову на подушку.
— За что? — простонал он. — За что мне всё это? Я же просто хотел, как лучше. Ванну, свечи... романтику...
— Шурик, — вмешался Витя. — А ты того лысого, который сметану принёс, разглядел? Может, знаешь его?
— Не знаю, — Шурик помотал головой. — Медсестра сказала, лысый, в куртке. А я и не видел. Я же на пузе лежал, мне не видно.
— А описание? — не унимался Витя. — Высокий, низкий, толстый, тонкий?
— Не знаю, — повторил Шурик. — Ничего не знаю. Знаю только, что жизнь моя кончена. Посадят меня. За решётку. А там — деды, нары, баланда.
— Не каркай, — оборвал его я. — Не посадят. Разберёмся.
В этот момент дверь палаты открылась, и на пороге возник... он. Лысый мужчина лет сорока, в кожаной куртке, с золотой цепью на шее и с очень недобрым взглядом маленьких, глубоко посаженых глаз. Он оглядел палату, остановил взгляд на Шурике и, не спрашивая разрешения, прошёл внутрь.
— Кондратьев? — спросил он басом.
Шурик побледнел и, кажется, даже перестал дышать.
— Я Кондратьев, — еле слышно выдавил он.
Лысый подошёл к кровати, отодвинул стул, на котором сидел Пашка, и сел. Сел так, чтобы видеть лицо Шурика.
— Слушай сюда, — начал он без предисловий. — Ты с моей девкой в ванне купался? Со Светкой?
— Я... мы... — залепетал Шурик. — Это не то, что вы думаете...
— Я ничего не думаю, — перебил лысый. — Я знаю. Она моя девушка. Мы с ней скоро пожениться должны. А тут ты, понимаешь, со своим... купанием.
Мы с Пашкой замерли. Витя вжался в подушку. Старичок накрылся газетой с головой. Атмосфера накалилась до предела.
— Я не знал, — пролепетал Шурик. — Я не знал, что у неё кто-то есть. Она ничего не говорила.
— А она и не должна была тебе говорить, — усмехнулся лысый. — Ты кто такой, чтобы она тебе докладывала? Тьфу, а не мужик. Лежит на пузе, как тюлень, и в аварию попал из-за бабы. Позор.
Шурик молчал, сжавшись в комок.
— Ладно, — лысый встал. — Я не за этим пришёл. Ты мне скажи: сметану мою получил?
Мы аж подскочили. Это был он!
— Это вы передали? — выпалил Пашка. — Сметану и яблоки?
— Я, — лысый посмотрел на Пашку с презрением. — А что?
— Но... зачем? — спросил я, не веря своим ушам.
— Затем, — лысый усмехнулся. — Чтобы он знал, что я в курсе. И чтобы боялся. Сметана — это намёк. Мол, я тебя, Шура, теперь с потрохами имею. Захочу — сметаной кормить буду, захочу — в тюрьму отправлю.
— А записка? «От Светы»? — спросил я.
— А записка — для тупых, — лысый хмыкнул. — Чтобы вы думали, что это она. А она ни сном ни духом. Я, вообще-то, её жених. И мне не нравится, когда к моей невесте всякие... в ванну лезут. Даже если она сама туда полезла.
Шурик открыл рот, чтобы что-то сказать, но лысый не дал.
— Молчи, — приказал он. — Я решил твою судьбу. Ты мне не нужен, Кондратьев. Ты — ноль. Но ты мне нужен как рычаг. Светка теперь у меня на крючке. Она боится, что я её брошу, если узнаю про ванну. А я не брошу. Я её люблю. Но она должна знать своё место. А ты... ты будешь молчать. И заявление своё, в прокуратуру, ты заберёшь.
— Это не моё заявление, — пискнул Шурик. — Это её.
— А ты сделай так, чтобы она его забрала, — лысый наклонился к самому лицу Шурика. — Поговори с ней. Скажи, что прощаешь. Скажи, что сам виноват. Скажи что хочешь, но чтобы завтра же она пошла и забрала свои бумаги. Иначе...
Он многозначительно замолчал, поправил цепь на шее и направился к выходу. У двери обернулся.
— Сметану ешь, — сказал он. — Не отравлена. Я не убийца. Я просто бизнесмен. И жених. Всего доброго.
Дверь за ним закрылась. В палате повисла тишина, которую нарушал только стук моего сердца.
— Ни фига себе, — выдохнул Витя. — Вот это поворот.
— Это он... угрожал? — прошептал Пашка.
— Похоже на то, — ответил я. — Но угрожал не нам. А Светке. Он её шантажирует. А Шурик у него — разменная монета.
Шурик лежал и смотрел в одну точку. Потом медленно перевёл взгляд на пакет со сметаной, стоящий на тумбочке.
— Значит, это не от Светки, — тихо сказал он. — Это от него. А я размечтался... Думал, она волнуется, переживает... А это просто... шантаж.
— Шурик, — я подошёл и сел рядом. — Ты как?
— Как? — он горько усмехнулся. — Как обычно. Попал в историю. Ещё и в чужую любовную драму впутали. Теперь этот лысый меня заставит Светку уговаривать заявление забрать. А она меня ненавидит. И он меня ненавидит. И я сам себя ненавижу. Зачем я вообще в ту ванну полез?
— Затем, что ты человек, — сказал Пашка. — Хотел счастья. А счастья, Шурик, оно такое... само не даётся. Его выстрадать надо. Вот ты и выстрадал. Целой раковиной.
— И задницей, — добавил Витя.
Мы невольно улыбнулись. Даже Шурик, несмотря на всю трагичность момента, слабо улыбнулся в ответ.
— Ладно, — сказал он. — Что делать-то будем?
— Будем думать, — ответил я. — Главное — заявление забрать. Если она заберёт, дело закроют. А там и до свадьбы недалеко... не твоей, конечно, а этой лысой парочки.
— А если не заберёт?
— Тогда будем воевать. У нас есть баба Зоя, есть показания врачей (они видели, что ты порезанный, а она голая и довольная), и есть этот лысый, который косвенно подтверждает, что Светка — девушка не промах и сама к тебе пришла.
— А он подтвердит? — усомнился Пашка. — Он же её жених. Он за неё горой.
— А вот тут ты не прав, — возразил я. — Он за себя горой. Ему нужно, чтобы она была тихой и послушной. А если она в суде начнёт давать показания, может такое наговорить, что ему не поздоровится. Поэтому он заинтересован, чтобы дело закрыли тихо. И Шурика он пришёл не убивать, а договариваться. Значит, боится.
Моя логика показалась всем убедительной. В палате повеяло надеждой.
На следующий день мы снова отправились к Светке. На этот раз — с чёткой целью: убедить её забрать заявление. Мы знали, что лысый уже, скорее всего, поговорил с ней, и она напугана не меньше Шурика. Напугана своим женихом.
Света открыла дверь не сразу. Долго не было слышно шагов, потом щёлкнул замок, и она предстала перед нами — заплаканная, с красными глазами, без обычного своего высокомерия. В халате, с растрёпанными волосами. Бабки за спиной не было.
— Заходите, — тихо сказала она и отступила вглубь коридора.
Мы вошли. Квартира была маленькая, старомодная, с тяжёлыми шкафами и выцветшими обоями. В комнате на диване сидела та самая бабка, но она даже не подняла головы, делая вид, что вяжет носок.
— Садитесь, — Света указала на стулья.
Мы сели. Пашка мялся, я старался выглядеть спокойным.
— Света, — начал я. — Мы знаем про твоего жениха. Лысого. Он приходил к Шурику в больницу.
Света вздрогнула и опустила голову.
— Знаю, — прошептала она. — Он мне звонил. Ругал. Сказал, чтобы я заявление забрала, иначе...
— Иначе что? — спросил Пашка.
— Иначе он меня бросит, — всхлипнула Света. — А я... я его люблю. Он у меня один. Мы уже год вместе. Он обещал жениться, квартиру купить... А тут этот Шурик со своей ванной. Всё испортил.
— Это Шурик испортил? — удивился я. — Света, ты сама к нему пошла. Сама разделась. Сама в ванну залезла. Кто тебя заставлял?
— Я не знаю, — она заплакала. — Глупая была. Думала, пошутим, посмеёмся. А он полез... ну, вы понимаете. А я испугалась. Вода холодная... он заорал... упал... кровь... Я испугалась, что он умрёт. И что меня обвинят. Вот и наговорила врачам, что он маньяк. А потом в милицию пошла. Думала, так легче будет. А теперь вон что вышло.
— Света, — мягко сказал я. — Шурик не маньяк. Он просто дурак. Влюблённый дурак. Он на тебя засматривался давно. И пригласил в гости не для того, чтобы насиловать, а чтобы понравиться. Ну, не знал он, как это делается по-человечески. Вот и получилось, как получилось.
— Он на меня засматривался? — Света подняла глаза.
— Давно, — подтвердил Пашка. — Во дворе всегда на тебя смотрел, вздыхал. Думал, ты красивая.
— Правда? — Света даже перестала плакать. — Думал, красивая?
— Ну да, — Пашка пожал плечами. — Глаза у тебя синие, волосы белые. Что ж не красивая? Худая только очень.
— Я не худая, — обиделась Света. — Я модельной внешности.
— Ну, модельной так модельной, — согласился я. — Не суть. Важно другое: Шурик тебя не насиловал. Он вообще никого насиловать не способен. Он даже мухи не обидит. А ты его под статью подводишь. Ему срок грозит. Три года. За что? За то, что он дурак?
Света молчала, теребя край халата.
— И ещё, — добавил я. — Твой жених, этот лысый, он, похоже, тебя не очень-то любит. Раз шантажирует. Если бы любил, он бы тебя защитил, а не угрожал. А он тебя использует. Чтобы ты была послушной. Подумай об этом.
— Не надо про него, — резко сказала Света. — Он хороший. Просто ревнивый.
— Ревнивый, а сам тебя с Шуриком в ванне простил? — усмехнулся Пашка. — Странный какой-то ревнивый.
Света замолчала. Видно было, что внутри у неё идёт борьба.
— Ладно, — наконец сказала она. — Я подумаю. Может, и заберу заявление. Но не из-за Шурика. Из-за себя. Не хочу в суде позориться. И так уже вся больница пальцем показывает.
— Спасибо, Света, — я встал. — Ты правильно решила. А Шурику мы передадим, что ты не злая. Может, ещё подружитесь.
— Не надо, — мотнула головой Света. — Не хочу я с ним дружить. Хватит с меня ванны.
Мы вышли от неё с чувством выполненного долга, но с тяжёлым осадком. Жалко было Светку — запутанную, глупую, влюблённую в какого-то лысого деспота. Жалко было Шурика — невезучего и наивного. И даже этого лысого было немного жалко — если он так боится потерять девушку, значит, не уверен в себе.
— Ну что, — сказал Пашка, когда мы вышли на улицу. — Пошли к Шурику? Обрадуем?
— Пошли, — кивнул я. — Только сначала зайдём в магазин. Купим ему кефиру и печенья. А то он там с голоду помрёт, пока эти разборки идут.
Мы купили продукты и направились в больницу. Настроение было смутное, но с надеждой на лучшее.
В палате нас ждал сюрприз. Шурик сидел на кровати. Не лежал, не стонал, а именно сидел, подложив под себя подушку, и разговаривал с Витей. Лицо у него было не такое убитое, как вчера, даже появился какой-то румянец.
— О, мужики! — обрадовался он. — А я уже ходить пробовал. Потихоньку, согнувшись. Врач сказал, можно, если швы не тянуть.
— Прогресс, — одобрил я. — А мы тебе кефиру принесли. И печенье.
— Спасибо, — Шурик взял пакет. — А я вот с Витей говорил. Он мне про футбол рассказывал. И про Ленку свою. У них, оказывается, тоже любовь не сахар.
— А что у них? — спросил Пашка, присаживаясь.
— Да Ленка меня пилит всё время, — пожаловался Витя. — То я мало зарабатываю, то много с друзьями пью, то гипс этот дурацкий, из-за которого мы в кино сходить не можем. А я, между прочим, не специально ногу сломал. За мячом побежал.
— Бабы, — философски заметил старичок из угла. — Они все такие. Им лишь бы пилить.
— Баба Зоя нам помогла, — сказал я Шурику. — Согласна свидетельствовать. А ещё мы к Светке ходили.
Шурик напрягся.
— И что?
— Поговорили с ней. Она сказала, что подумает над тем, чтобы забрать заявление. Боится своего лысого, но, кажется, поняла, что погорячилась.
— А этот... лысый? — спросил Шурик.
— А этот лысый её шантажирует, — ответил Пашка. — Сказал, чтобы она заявление забрала, иначе он её бросит. Так что он заодно с нами, сам того не зная.
Шурик выдохнул.
— Значит, есть шанс.
— Есть, — подтвердил я. — Теперь главное — чтобы Светка не передумала.
В этот момент дверь палаты открылась, и вошла... Света. Собственной персоной. В джинсах, в курточке, с пакетом в руках. За ней, с независимым видом, шла медсестра Марья Ивановна.
— Кондратьев, к вам посетитель, — объявила она и, многозначительно поджав губы, удалилась.
Света остановилась у порога. Шурик замер на кровати. Мы все замерли, боясь дышать.
— Я... я на минуту, — тихо сказала Света. — Можно?
— Садись, — Шурик указал на стул.
Света села, положила пакет на тумбочку. В пакете были апельсины.
— Это тебе, — сказала она, кивнув на пакет. — Я слышала, яблоки нельзя, там косточки. А в апельсинах косточек нет.
Шурик смотрел на неё во все глаза.
— Света... — начал он.
— Помолчи, — перебила она. — Я сама скажу. Я дура. Прости меня. Написала заявление, наговорила про тебя... Сама не знаю, зачем. Испугалась, наверное. И стыдно было. Я сегодня в прокуратуру ходила. Забрала заявление. Сказала, что ошиблась, что никакого насилия не было, что это несчастный случай.
У Шурика отвисла челюсть. У меня — тоже.
— Ты... забрала? — переспросил он.
— Да, — Света кивнула. — Следователь сначала ругался, потом махнул рукой. Сказал, что дело закроют за отсутствием состава. Так что ты свободен, Шурик. Можешь не бояться.
В палате повисла тишина, а потом Витя захлопал в ладоши. Пашка заулыбался во весь рот. Старичок закивал головой. А Шурик... Шурик заплакал. Прямо при всех, не стесняясь. Слёзы текли по его щекам, падали на больничную пижаму.
— Света... — прошептал он. — Спасибо. Я... я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори, — Света встала. — Я пойду. Поправляйся.
Она направилась к двери, но у порога остановилась и обернулась.
— Шурик, — сказала она. — А тот вечер... ну, в ванне... я не со зла холодную воду включила. Просто испугалась. Правда. Я же не думала, что ты такой... впечатлительный.
И она вышла.
Шурик смотрел на закрывшуюся дверь, и по лицу его текли слёзы, но это уже были слёзы облегчения и радости.
— Вот это поворот, — выдохнул Пашка. — Она к тебе пришла! Сама!
— И апельсины принесла, — добавил Витя. — Без косточек.
— Ну, Шурик, — я хлопнул его по плечу. — Поздравляю. Ты выкрутился. И даже, кажется, не без пользы для личной жизни.
Шурик вытер слёзы рукавом, посмотрел на апельсины и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была счастливая и немного глупая.
— Мужики, — сказал он. — А может, она меня всё-таки любит? Ну, чуть-чуть?
— Кто ж её разберёт, — философски заметил старичок. — Бабы — они тёмные. Но апельсины — это знак. Точно знак.
Мы все рассмеялись. В палате стало светло и тепло, несмотря на хмурую погоду за окном.
Две недели пролетели как один день. Шурик пошёл на поправку. Швы ему сняли, раны заживали, и он уже мог ходить почти нормально, только слегка прихрамывая и садясь на стул с осторожностью, словно на нём лежало сырое яйцо.
Мы с Пашкой навещали его каждый день. Витю выписали — его нога срослась, и он укатил домой к своей Ленке, пообещав заходить в гости. Старичок с «Правдой» тоже готовился к выписке — его рука зажила, и он мечтал поскорее вернуться к себе в деревню, к внукам и к огороду.
А Светка... Светка приходила ещё два раза. Один раз принесла домашних котлет, второй раз — просто посидела полчаса, поговорила с Шуриком о всякой ерунде. Они не касались темы ванны, не вспоминали прошлое. Просто сидели и разговаривали, как старые знакомые. И в глазах у Шурика при этом загорался такой свет, что даже медсёстры это замечали и перешёптывались в коридоре.
Лысый жених больше не появлялся. То ли Светка с ним разругалась, то ли он понял, что Шурик не конкурент, и успокоился. Но Шурик всё равно побаивался, что тот может объявиться в любой момент.
В день выписки мы пришли за Шуриком всей компанией: я, Пашка, Витя (с костылём, но счастливый) и даже баба Зоя, которая зачем-то нацепила парадное платье в цветочек и шляпку с вуалькой. Шурик вышел к нам в коридор — в своей одежде, которую мы привезли из дома, чисто выбритый, с аккуратной причёской. Выглядел он почти героем.
— Ну что, готов к свободе? — спросил я.
— Готов, — улыбнулся Шурик. — Соскучился по дому. По своей кровати. По двору.
— По ванне не соскучился? — хихикнул Пашка.
— Паш, — осадил его я. — Хватит. Человек и так настрадался.
— Да ничего, — махнул рукой Шурик. — Я теперь к ванне с уважением. Как к объекту повышенной опасности.
Мы вышли на крыльцо больницы. На улице светило солнце, хотя было уже холодно, по-осеннему. Под тополями стояла Света.
Она была в том же джинсовом костюме, в котором приходила в первый раз, и держала в руках букет осенних листьев — жёлтых, красных, оранжевых. Красиво, хоть и не по-людски — листья же не цветы.
— Шурик, — сказала она, подходя. — Это тебе. С выпиской.
Шурик взял букет, растерянно посмотрел на него, потом на Свету.
— Спасибо, — сказал он. — Красиво.
— Я знаю, что не цветы, — извиняющимся тоном сказала Света. — Но цветы в магазине дорогие, а я ещё не получила зарплату. А листья я в парке собрала. Сама.
— Они лучше цветов, — искренне сказал Шурик. — Они живые. И пахнут осенью.
Они стояли друг напротив друга, и между ними словно пробегал электрический ток. Мы все это чувствовали.
— Ладно, — сказал я, нарушая идиллию. — Пойдёмте домой. На трамвае поедем или пешком?
— Пешком, — решил Шурик. — Я две недели на пузе лежал, ноги размять надо.
— А я с вами, — вызвалась Света.
— И я, — сказала баба Зоя. — Мне тоже полезно.
— И мы, — добавили Пашка с Витей.
Мы двинулись по тротуару целой процессией: впереди Шурик и Света, рядом с ними — я и Пашка, сзади — Витя с костылём и баба Зоя, опирающаяся на его свободную руку. На нас оглядывались прохожие, но нам было всё равно.
— Шурик, — вдруг спросила Света, когда мы проходили мимо продуктового магазина. — А что ты теперь делать будешь? На работу пойдёшь?
— Наверное, — пожал плечами Шурик. — На завод обратно не возьмут, наверное. Буду искать. Сварщики везде нужны.
— А если не найдёшь?
— Найду, — уверенно сказал Шурик. — Я теперь после больницы, после всего этого... Я теперь ничего не боюсь. Мне кажется, хуже, чем было, уже не будет.
— Не зарекайся, — хмыкнул Пашка. — Жизнь длинная.
— Паш, — одёрнул я.
— А что я? Я ничего. Я просто предупреждаю.
Мы дошли до нашего двора. Тополя шумели листвой, на лавочках сидели бабушки и с интересом рассматривали нашу компанию. Шурик остановился у своего подъезда.
— Ну, мужики, спасибо вам, — сказал он. — Без вас бы я пропал.
— Ладно тебе, — отмахнулся Пашка. — Мы ж друзья.
— И ты, Света, спасибо, — Шурик посмотрел на неё. — За апельсины. И за то, что заявление забрала. И за... ну, за всё.
Света покраснела.
— Да ладно, — пробормотала она. — Я же тоже виновата.
— А может, зайдёшь? — вдруг предложил Шурик. — Ко мне. Чай попьём. Я печенье «Мария» купил. И конфеты есть. Без косточек.
Света замялась. Мы все замерли.
— Только без ванны, — быстро добавил Шурик. — Честное слово. Просто чай.
Света улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Зайду. Только ненадолго. Меня бабка ждёт.
Они вошли в подъезд. Мы остались стоять на улице.
— Ну, дела, — покачал головой Витя. — Прямо кино.
— Ага, — согласился Пашка. — Называется «Шурик и Света: ванная история».
— Не каркай, — сказал я. — Дай людям счастье построить. Без твоего сарказма.
Мы разошлись по домам. Я поднялся к себе на восьмой этаж, подошёл к окну и посмотрел во двор. Шурик со Светой уже, наверное, пили чай на его кухне. За окном моросил мелкий дождь, но мне почему-то было тепло и спокойно.
Жизнь продолжалась. Шурик выжил. Шурик не сел в тюрьму. Шурик, кажется, нашёл своё счастье. Пусть и через раковину, через больницу, через скандал и слёзы. Но нашёл. А значит, не зря мы всё это пережили.
Я отошёл от окна и пошёл на кухню ставить чайник. В холодильнике меня ждала начатая бутылка кефира. Я налил стакан, сел за стол и улыбнулся своим мыслям.
Прошло полгода.
Шурик и Света поженились. Да-да, не удивляйтесь. Та самая Светка, которая чуть не отправила его в тюрьму, стала его законной женой. Свадьба была скромная — в нашем дворе, под шашлыки и песни под гитару. Лысый жених не появлялся — говорят, он нашёл себе другую, ещё более молодую и ещё более глупую, и укатил с ней на юга.
Шурик устроился на небольшой заводик сварщиком. Работал он там хорошо, начальство его хвалило, и даже премию дали к Новому году. Правда, однажды он споткнулся о баллон с кислородом и чуть не уронил на себя сварочный аппарат, но обошлось — отделался испугом и парой синяков. Невезучесть никуда не делась, просто стала чуть мягче, что ли.
Светка забеременела. Живот у неё уже округлился, и она ходила по двору гордая, как пава, демонстрируя всем своё новое положение. Бабки на лавочках уже не тыкали в неё пальцем, а наоборот, завидовали — вон, мол, как удачно пристроилась, и мужик работящий, и квартира своя.
Мы с Пашкой по-прежнему дружили. Витя приходил в гости с Ленкой, они тоже собирались пожениться. Баба Зоя получила обещанные войлочные тапочки и теперь ходила в них по дому, вспоминая, как она спасла Шурика от тюрьмы.
А ванна у Шурика теперь стояла новая, красивая, импортная, с гидромассажем. Света сама выбрала. И раковину новую поставили — покрепче. Шурик к ней даже близко не подходит, когда моется. Помнит урок.
Как-то вечером мы сидели у Шурика на кухне, пили чай с печеньем (уже не «Марией», а с шоколадной глазурью) и вспоминали прошлое.
— А помнишь, Шурик, — смеялся Пашка, — как ты на раковину упал? А я прибежал, а ты голый на полу валяешься и орёшь!
— Хватит, — отмахивался Шурик, но сам улыбался. — Было дело. Дурак был молодой.
— А я помню, как ты мне сметану в больницу принёс, — сказала Света, обращаясь к Пашке. — И сказал, что от меня. А я и не знала.
— Это не я, — засмущался Пашка. — Это тот лысый. Он тогда тебя ещё шантажировал.
— А, этот, — Света поморщилась. — Да ну его. Хорошо, что он отвязался.
— Свет, — вдруг спросил Шурик. — А ты тогда, в тот вечер... ну, когда в ванну полезла... ты чего на самом деле хотела?
Света покраснела, опустила глаза.
— Дура была, — тихо сказала она. — Хотела, чтобы ты на меня внимание обратил. А ты всё вздыхал, вздыхал, а не решался. Вот я и подумала: если в ванну с ним залезу, он хоть осмелеет. А ты вместо этого орать начал и падать.
Мы засмеялись. Шурик обнял Свету за плечи.
— Ну, прости, — сказал он. — Я такой. Неуклюжий. Зато теперь ты моя.
— Твоя, — кивнула Света. — Только ванну больше не предлагай. Никогда.
— Никогда, — пообещал Шурик.
За окном смеркалось. Во дворе зажглись фонари. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Жизнь текла своим чередом — с её радостями, горестями, падениями и взлётами. И даже у самых невезучих людей иногда случается счастье. Надо только немного подождать и, главное, не бояться упасть. Ведь иногда падение — это начало большого и светлого пути.
Мы допили чай, попрощались и разошлись по домам. А Шурик со Светой остались вдвоём на своей маленькой кухне, и им было хорошо. Потому что они были вместе. А это, как известно, лечит любые раны — даже те, которые зашивали шёлковыми нитками в больнице имени Пирогова.
Благодарю вас за подписку на мой канал и за проявленное внимание, выраженное в виде лайка. Это свидетельствует о вашем интересе к контенту, который я создаю.
Также вы можете ознакомиться с моими рассказами и повестями по предоставленной ссылке. Это позволит вам более глубоко погрузиться в тематику, исследуемую в моих работах.
Я с нетерпением жду ваших вопросов и комментариев, которые помогут мне улучшить качество контента и сделать его более релевантным для вас. Не пропустите выход новых историй, которые я планирую регулярно публиковать.