Даша не помнила, как здесь оказалась.
Вокруг расстилалось бесконечное поле, залитое серебряным светом огромной, неестественно близкой луны. Трава была высокой, по пояс, и колыхалась темными волнами, хотя ветра Даша не чувствовала. Посреди этого моря стояла маленькая деревянная платформа. Старая, с облупившейся краской, но странно уютная.
Рельсов не было. Ни в одну сторону, ни в другую — только бесконечная степь и стрекот невидимых цикад.
Даша поежилась. На ней была только пижама, ночной холод был чувствительным. Ей было страшно, но это был не тот страх, который она чувствовала сегодня в больничном коридоре, глядя на папино разбитое лицо. Это был страх ожидания.
Вдалеке, за горизонтом, раздался гудок. Глубокий, бархатный, от которого завибрировали доски под босыми ногами.
Поезд появился из ниоткуда. Он не ехал — он будто выплыл из лунного тумана, разрезая траву, как корабль воду. Огромный черный паровоз с золотыми вензелями, окутанный клубами сияющего пара. Он был похож на игрушку из старой книги сказок, которую мама читала ей в детстве.
Со скрежетом и шипением состав остановился. Ровно напротив Даши замер вагон с большими, ярко освещенными окнами.
Двери с мягким лязгом разъехались в стороны.
В нос ударил запах ванили, сдобной выпечки— запах праздника. Внутри, за стеклами, Даша увидела ресторан. На столиках горели маленькие лампы под зелеными абажурами, официанты в белых перчатках разносили на подносах пирожные, а пассажиры...
Даша прижалась носом к невидимой преграде воздуха. Лица пассажиров были странно знакомыми. Вот женщина в шляпке с вуалью смеется, откидывая голову назад, — она так похожа на маму, только моложе и счастливее, без морщинки между бровей. А вот мужчина в строгом костюме что-то рассказывает, жестикулируя, — вылитый папа, только нос у него прямой, а глаза сияют озорством.
Там, внутри, играла тихая музыка — вальс, который Даша слышала в старом кино.
На подножку вагона вышел кондуктор. Старичок в смешной фуражке и с пышными усами. Он достал из жилетного кармана огромные часы на цепочке, щелкнул крышкой.
— Одна минута, юная леди, — сказал он. Голос его был скрипучим, но добрым. — Ровно одна минута.
Он посмотрел на Дашу поверх очков. В его глазах плясали веселые искорки.
— Ну же? Билет у вас, я полагаю, есть? Следующая станция Счастливое далёко.
Даша похлопала по карманам. У нее ничего не было. Только холод, страх за папу и обида на бабушку, которая кричала на маму.
— У меня нет билета, — прошептала она.
— Ну как же, вот он, — подмигнул кондуктор и протянул руку в белой перчатке. — Билет стал формироваться из воздуха — из ее страха, боли, слез. Давайте его и заходите. Мы едем туда, где всегда счастье.
Даша сделала шаг вперед. Тепло из вагона манило. Там мама смеется. Там папа здоровый. Там нет злых слов и горя. Ей так хотелось схватиться за эту руку, запрыгнуть на подножку и уехать в это вечное счастье...
Она уже подняла ногу, уже почти коснулась теплой ладони кондуктора.
— Даша! — вдруг раздалось откуда-то сверху, словно с неба. Голос был тревожным и родным.
Даша замерла. Кондуктор перестал улыбаться и начал медленно убирать руку.
— Твое время еще не пришло, — раздалось сверху. — Ты нужна маме.
Двери начали закрываться. Вальс зазвучал тише. Поезд дрогнул.
— Постой! — крикнула Даша, не понимая, что происходит. Вагон-ресторан с его теплым светом и счастливыми двойниками родителей начал удаляться, растворяясь в тумане.
— Даша, проснись! Ты кричишь во сне!
Даша распахнула глаза.
Лунный свет исчез. Вместо бескрайнего поля перед глазами были знакомые обои с мишками в ее комнате. Одеяло сбилось в ком, подушка была мокрой от слез.
Над ней, встревоженная и бледная, склонилась мама. В коридоре горел свет, и оттуда доносился приглушенный звук и музыка, такая знакомая.
— Мама... — выдохнула Даша, вцепляясь в мамину руку. – Что это?
— Я смотрела старый фильм, — Зоя погладила дочь по мокрым волосам. — Приснилось что-то страшное?
— Нет, — Даша покачала головой, вспоминая золотой свет и запах ванили. — Наоборот. Что-то очень хорошее. Но я рада, что не уехала.
Зоя не поняла, но крепче обняла дочь, прижимая к себе. Поезд ушел, оставив Дашу на ее станции — в реальной жизни, где было все сложно, больно и порой горестно, но где мама была настоящей.