Звонок в дверь был коротким и настойчивым. Я знала этот звонок. Открыла — на пороге стояла Катя, моя подруга детства, с огромным пакетом в руках. Вид у неё был такой, будто она несёт не пакет с вещами, а мешок с мусором.
— Лер, привет, — сказала она, переступая порог без приглашения. — Я тебе кое-что принесла. Вернее, возвращаю.
Она поставила пакет в прихожей. Я заглянула внутрь и узнала эти маленькие джинсы, эти кофточки с мишками, этот почти новый комбинезончик. Сердце сначала ёкнуло от умиления, а потом неприятно сжалось.
— Кать, ты чего? — спросила я, хотя уже всё поняла. — Это же для Артёмки. Ты посмотри, какие хорошие вещи. Я специально по знакомым собирала, у своих деток самое лучшее отобрала.
Катя вздохнула, прошла на кухню и села за стол, устало потерев виски.
— Лер, слушай, давай сразу начистоту. Я не знаю, как тебе это сказать помягче, но… мы это носить не будем.
Я опешила.
— В смысле? Кать, ты пойми, я от чистого сердца. Ты одна, с ребёнком, денег нет, ты сама говорила, что на квартиру еле хватает. Я хотела как лучше, помочь…
— Ты хотела как лучше, я знаю, — перебила она меня, и в её голосе послышались металлические нотки.
— Ты принесла мне пакет. С чужими обносками. Ты думаешь, я не понимаю, что это всё ношено-переношено? Что какой-то чужой ребёнок в этом ел, спал, ползал по полу?
— Кать, это же отличное состояние! Мои дети из этого почти не вылезали! — воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступает обида. — Это не обноски, это хорошая, качественная одежда. Сейчас все так делают, дети растут быстро, зачем выбрасывать деньги на ветер?
Катя усмехнулась, но как-то невесело.
— Все? Пусть все и носят. А мой сын не будет донашивать за чужими. Ты пойми, Лера, — она повысила голос.
— У меня мужа нет. У меня ничего нет. Только он и я. И я не для того его родила, чтобы его жалели и одевали с барского плеча, как подкидыша. Мне не нужна эта "помощь" подачками.
— Какая же это подачка?! — меня прорвало. — Ты работаешь? Нет. Ты сидишь у кого-то на шее? Пока нет. Ты квартиру снимаешь? Да. Я тебе, дура, чуть ли не последнее отрывала от своих, думала, обрадуешься, скажешь спасибо! А ты… ты что с ними сделала? Выкинула, да? Я узнала, мне говорили, что видели пакеты с детскими вещами у баков!
Катя вскочила со стула так резко, что он с грохотом отлетел к стене. Глаза её горели, лицо побледнело, руки дрожали. Она сжала кулаки и закричала. Кричала так, что, наверное, было слышно даже соседям этажом выше.
— ДА, ВЫКИНУЛА! — её голос сорвался на визг. — ВЫКИНУЛА, ПОТОМУ ЧТО МНЕ НИЧЕГО ОТ ВАС НЕ НУЖНО! Слышишь? НИ-ЧЕ-ГО! Ты приперлась со своим пакетом, думаешь, я на колени перед тобой встану? ДА ПОШЛА ТЫ СО СВОЕЙ ЖАЛОСТЬЮ! Я лучше сдохну с голоду, но мой ребёнок не будет ходить в обносках, которые мне швырнули, как нищенке! Тебе лишь бы себя потешить, какая ты добрая!
Она задыхалась от крика, слёзы градом катились по её щекам, но в глазах была такая злость, что мне стало страшно. Страшно и дико обидно.
— Кать, прекрати… — попыталась я остановить её, но меня трясло.
— НЕ УЧИ МЕНЯ ЖИТЬ! — заорала она ещё громче, перекрывая мои слова. — Не смей мне указывать, что моему ребёнку носить! Ты со своим мужем и своей квартирой вообще молчи! Пришла, добрая фея, блин! Забирай свои тряпки! Вон они, в пакете! И запомни: больше никогда! Ни-ко-г-да! Ничего мне не приноси! Мы справимся сами! БЕЗ ТЕБЯ!
Она схватила со стула свою сумку, налетела плечом на косяк в прихожей, но даже не заметила боли. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с полки в коридоре упала книга.
Я стояла посреди прихожей, оглушённая, раздавленная. Смотрела на этот дурацкий пакет с вещами, которые так любовно собирала, и чувствовала только пустоту. В ушах всё ещё стоял её истошный крик: "Пошла ты!", "Нищенка!", "Без тебя!"
Я ведь от души. От чистого сердца. А для неё это оказалось хуже пощёчины. И обидно так, что хоть вой. И злость душит. И жалко её до ужаса. Только как теперь ей поможешь, если она любую руку помощи готова разорвать зубами?