Тропин нашёл в моём кармане засохший листок с дарегионского леса, и мы отправились в Дремлющие Часовые, чтобы узнать, что случилось после того, как я научился молчать
— Пап, а это что?
Тропин протягивал мне маленький засохший листок, почти прозрачный, но с такими отчётливыми прожилками, что казалось — они до сих пор пульсируют.
Я взял его и сразу вспомнил тот лес, ту тишину и того великана, который ждал меня тридцать три дня.
— Это с Дремлющих Часовых Лесов, — сказал я. — Подарок от дарегиона. Того самого, с которым мы однажды молчали целую вечность.
— А какой это год? — тут же насторожилась Росалия.
— Тридцать пятый, — ответил я. — Тогда я пришёл к ним во второй раз. В первый раз я там был на шестой год моего путешествия — я только учился слушать тишину, а во второй уже научился.
Тропин уже нёс свой график. Он развернул его на крыльце, и мы все трое уставились в цифры.
— Тридцать пятый, — пробормотал он, водя пальцем. — Смотрите. До тридцать пятого года в Дремлющих Лесах каждый год засыхали деревья. Великаны болели, лес редел. А после — ни одного случая. Вообще ни одного.
— Может, просто климат изменился? — предположил я.
— Или дарегионы научились лечить себя сами? — усмехнулась Росалия. — Пап, ну сколько можно? У карнуров трещины исчезли после твоего второго визита в тридцать шестом. У антарианцев люди перестали пропадать после твоего второго визита в тридцать седьмом. У степей бури утихли после твоего второго визита в девятнадцатом. У альвианов тоска прошла после твоего второго визита в двадцать втором. Теперь это. Ты всё ещё не замечаешь закономерность?
— Я замечаю только то, что вы слишком много времени проводите за этим графиком, — проворчал я. — И что у меня скоро карманы опустеют от ваших изысканий.
— Пап, — Тропин посмотрел на меня серьёзно, — а давай съездим? Проверим, что там с лесом сейчас?
— Далеко ведь, — вздохнул я. — Пешком месяц.
— Таллен, — хором сказали дети.
Я засмеялся.
— Вы уже и свисток приготовили?
— А то! — Росалия достала из кармана серебристый свисток. — Дядя Таллен сказал: «В любой момент, только свистните».
— Ну раз так...
Через два дня мы были в Дремлющих Часовых Лесах. Таллен высадил нас прямо у опушки и улетел, пообещав вернуться через пару дней. Всё вокруг дышало спокойствием, но теперь в этом спокойствии было что-то живое, тёплое.
Мы пошли по тропинке, которую я помнил ещё с первого визита. Лес изменился. Раньше он казался застывшим, спящим, а теперь — просто отдыхающим. Деревья дышали, шевелили листвой, и даже воздух был другим — свежим, как после дождя.
Мы вышли на поляну, где стоял мой старый знакомый. Тот самый дарегион, с которым мы когда-то молчали тридцать три дня. Он был всё таким же огромным, но теперь казался моложе. Кора его сияла здоровьем, а листва — густотой.
— Здравствуй, — сказал я, положив руку на ствол. — Я привёл детей.
Тишина. Долгая, тёплая тишина. А потом — знакомое покалывание в груди, будто кто-то положил руку на сердце.
— Ты вернулся, Бриль. Я знал.
— Это Тропин и Росалия, — представил я.
Дети замерли, не зная, можно ли говорить.
— Вы похожи на него, — прошелестел голос отовсюду. — В глазах та же искра, что и в тот день, когда он впервые сел под моими корнями и замолчал.
— Это было в восьмой год, — не удержался Тропин. — А в тридцать пятый папа пришёл снова.
Великан замер. Или мне показалось, что даже ветер перестал дуть.
— Ты ведёшь счёт, маленький?
— Мы ведём, — кивнула Росалия. — И у нас есть график. Папины вторые визиты совпадают с исцелением разных мест. Вот мы и проверяем.
Дарегион молчал долго. Так долго, что я уже начал бояться — не обиделся ли.
— Знаешь, Бриль, — сказал он наконец. — Когда ты пришёл в первый раз, я просто удивился, что есть кто-то, кто умеет слушать не ушами, а сердцем. А во второй раз... во второй раз я понял, что ты не просто слушаешь — ты исцеляешь. Тем, что есть.
— Лес болел, — сказал я. — До моего второго прихода.
— Болел. Каждый год сохли деревья, умирали великаны. Мы не могли понять почему. А после того, как ты посидел здесь три дня и ушёл, — всё прекратилось. Ни одно дерево больше не засохло.
— Я ничего не делал, — пожал я плечами. — Просто сидел.
— Именно, — прошелестел великан. — Ты просто сидел. Ты просто был. И этого оказалось достаточно.
Мы просидели под ним до вечера. Дети задавали вопросы, а я смотрел на небо, которое проглядывало сквозь листву. Такое же небо, как тридцать пять лет назад. Только теперь оно было мирным.
На обратном пути Тропин молчал, записывая что-то в тетрадку. Росалия смотрела на лес.
— Пап, — сказала она вдруг, — а ведь это уже не просто система. Это закономерность. Ты приходишь во второй раз — и мир перестаёт болеть. Везде, где ты побывал дважды.
— Значит, надо возвращаться, — ответил я. — Ко всему, что посеял.
— И к нам тоже? — улыбнулась она.
— К вам — в первую очередь.
Таллен подхватил нас и понёс домой. Внизу проплывали леса, горы, равнины. И я вдруг подумал: а ведь у меня ещё много таких листков в карманах. И у детей теперь есть график. И азарт. И целая жизнь, чтобы проверять.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежат два листка. Старый, с того самого дерева, и новый — который Росалия сорвала на память, когда мы уходили. Она сказала: «Пусть будет доказательство, что ты там был во второй раз». Я положил его рядом с травинками, заколкой, угольками и чертежом. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю верить: может, мои дети правы. Может, я и правда что-то менял. Не в первый приход, а во второй. Когда возвращался.