63 процента россиян положительно оценивают роль Сталина в истории страны.
Не когда-то. Сейчас. По данным «Левада-центра» за последние годы — цифра устойчивая и растущая. В 1994-м негативных оценок было примерно столько же, сколько положительных. За тридцать лет маятник качнулся.
Почему?
Ответ, который обычно дают, звучит так: ностальгия, пропаганда, забывчивость. Но я думаю, что это слишком удобное объяснение. Слишком простое, чтобы быть полным.
Есть кое-что важнее.
Когда страна видит, что значительная часть национального богатства сосредоточена у ничтожно малой доли населения — по разным оценкам, больше половины всего состояния страны принадлежит примерно одному проценту граждан — человек неизбежно начинает искать в истории момент, когда было иначе.
И взгляд падает на тридцатые годы.
С 1929 по 1937 год в СССР было введено в строй более четырёх тысяч крупных промышленных предприятий. Магнитогорск, Днепрогэс, Уралмаш, ЧТЗ — названия, которые выучивали наизусть. Страна, где большинство населения пахало землю деревянной сохой, через десятилетие выплавляла столько стали, что вышла на второе место в мире по объёму промышленного производства, уступая только США.
Это не советская легенда. Это задокументированный факт.
Именно здесь начинается главная ловушка исторической памяти.
Индустриализация была реальной. Заводы — настоящими. Сталь — настоящей. Победа в войне — настоящей: СССР не только выстоял против вермахта, но к 1950 году полностью восстановил и превысил довоенный уровень промышленного производства. На фоне разрушенной страны это выглядело как чудо.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Человеческая память устроена так, что удерживает результат лучше, чем процесс. Мы видим итог — заводы, победа, восстановление. Процесс остаётся где-то на периферии. А процесс был другим.
Только по официальным данным советских архивов, рассекреченных после 1991 года, через систему ГУЛАГа прошло около 18 миллионов человек. Миллионы погибли в ходе коллективизации, унёсшей жизни крестьян от Украины до Казахстана. Инженеры строили заводы под угрозой расстрела. Директора предприятий подписывали приказы, зная, что ошибка может стать последней.
Цена индустриального рывка была уплачена людьми.
Но именно это знание — самое неудобное — вытесняется первым.
Не потому что люди злые или глупые. А потому что боль настоящего делает прошлое удобнее, чем оно было.
Когда человек видит несправедливость вокруг себя сегодня — он ищет эпоху, где её не было. Или кажется, что не было. Сталин в этой логике становится не историческим персонажем, а символом. Символом порядка, мощи, движения вперёд.
Символы не требуют точности. Они требуют только убедительности.
Назову вещи своими именами: мы наблюдаем не реабилитацию Сталина как человека. Мы наблюдаем запрос на определённую модель государства. На государство, которое строит, а не просто управляет. Которое растёт, а не только потребляет. Где результат виден.
Китай, кстати, оказался интересным примером в этом разговоре. За тридцать лет — с 1978 по 2008 год — страна прошла путь, который другим занял столетие. Не через репрессии, а через другую модель управления экономикой. Результат сопоставим по масштабу.
Это меняет вопрос.
Потому что если индустриальный рывок возможен без того процесса, который сопровождал советский — то восхищение именно советской моделью становится восхищением не результатом, а методом.
А это уже другой разговор.
Тридцать лет после распада СССР Россия искала свою формулу. Ресурсная экономика давала деньги, но не давала того ощущения исторического движения, которое люди помнят по советским учебникам. Пусть и через вторые руки.
Ностальгия по советскому — это не ностальгия по дефициту и коммуналкам. Это ностальгия по субъектности. По ощущению, что страна куда-то идёт и несёт тебя с собой.
Подумайте об этом.
63 процента — это не цифра одобрения конкретного человека с его решениями и их последствиями. Это цифра неудовлетворённости настоящим, спроецированная на прошлое.
История всегда немного врёт. Не фактами — а расстановкой акцентов.
Мы помним то, что хотим помнить. И хотим помнить то, в чём нуждаемся.
Это не слабость. Это механизм.
Но механизм работает точнее, когда понимаешь, как он устроен.