На вешалке в маминой прихожей болтался чужой плащ — бежевый, с блестящими пуговицами. Галина замерла с ключом в руке. Из кухни тянуло жареной картошкой, хотя она вчера привозила маме отварную гречку с котлетами на три дня вперёд.
— Мам, это я, — позвала она, снимая ботинки.
Из комнаты выглянула Антонина Павловна — восемьдесят два года, седой пучок, тёплая кофта с оленями.
— Галочка, а мы тут с Любой чай пьём. Заходи, познакомлю.
На кухне за столом сидела женщина лет пятидесяти — крупная, с химической завивкой и яркой помадой. Перед ней стояла тарелка с горкой жареной картошки, рядом — початая банка маминых маринованных огурцов. Те самые, что Галина закатывала в августе на даче, три дня у плиты простояла.
— Здрасьте, — протянула женщина, не вставая. — А вы, значит, дочка Тони? Она про вас рассказывала.
Галина отметила, что гостья называет маму «Тоней», хотя та всю жизнь была Антониной Павловной для всех, кроме покойного отца.
— Люба помогает мне по дому, — затараторила мама. — Ты же вечно занята, а она и в магазин сходит, и поговорить можно.
— В какой магазин? — Галина открыла холодильник. Пусто. Вчерашняя гречка с котлетами — нет. Кефир — нет. Сыр, который она покупала по четыреста рублей за упаковку, потому что маме врач велел кальций — тоже нет.
— Так я же говорю, Люба в магазин ходила, — мама села рядом с гостьей. — Картошечки хочешь?
Люба появилась в жизни Антонины Павловны два месяца назад. Познакомились в поликлинике, в очереди к терапевту. Разговорились, обменялись телефонами. Сначала звонила раз в неделю, потом чаще. Потом стала заходить «на минутку». Минутки превращались в часы.
— Она такая внимательная, — расхваливала мама по телефону. — Не то что некоторые, которые забегут на полчаса и убегут.
Галина работала бухгалтером в строительной фирме, жила на другом конце Москвы. Добираться до мамы — полтора часа в один конец. Приезжала три раза в неделю, привозила продукты, прибиралась, готовила на несколько дней. Этого хватало. Раньше хватало.
— Мам, а что, Люба тоже пенсионерка? — спросила Галина в тот первый раз.
— Нет, она молодая ещё. На пенсию досрочно вышла по здоровью.
— А живёт на что?
— Галина, ты что, допрос устраиваешь? — мама поджала губы. — Человек помогает, а ты...
Люба смотрела с выражением оскорблённой невинности и жевала картошку.
Через неделю Галина приехала снова. Мама была одна, но следы визита — повсюду. В раковине — гора немытой посуды. В мусорном ведре — упаковки от дорогих конфет, которые Галина покупала на праздники. В ванной — чужое полотенце и початый флакон маминого крема, того самого, за семьсот рублей, что дарила на Восьмое марта.
— Мам, а конфеты где? Те, что я на Новый год привозила?
— Так мы с Любой чай пили. Она их очень хвалила.
— Целую коробку съели?
— А что такого? — мама насупилась. — Тебе для матери жалко?
Галина открыла шкафчик, где мама держала заначку. Конверт лежал на месте, но заметно похудел.
— Мам, у тебя тут сколько было?
— Не помню. Тысяч пятнадцать, может.
В конверте осталось две.
— А остальные где?
— Так Люба в магазин ходила.
— Тринадцать тысяч на картошку?
— Галина, хватит, — мама отвернулась. — У меня голова от тебя болит.
Галина позвонила мужу с лестничной площадки.
— Слав, тут какая-то мутная история. Мама деньги отдаёт чужой тётке.
— Так поговори с матерью нормально, — Слава был занят, по голосу слышно.
— Да разговаривала я. Она не слышит.
— Ну, может, реально помощь нужна. Мы ж не каждый день ездим.
— Я три раза в неделю езжу, Слав. Полтора часа в один конец.
— Ладно, приеду, сам гляну.
Слава приехал в выходные. Люба как раз была у мамы — сидела в кресле, переключала каналы маминым пультом.
— О, зять пожаловал, — она даже не встала. — Тоня, у тебя чай остался?
Антонина Павловна засуетилась, побежала на кухню.
— А вы, значит, волонтёр? — Слава сел напротив.
— Ну да. Я ж вижу, человеку одиноко. Дочка вечно занята, вот и помогаю.
— И давно помогаете?
— Месяца два уже. А что, допрос?
— Да нет, просто интересно. Работаете где-то?
Люба махнула рукой:
— Да какая там работа. На инвалидности я. Спина болит, ноги болят, давление скачет.
Галина смотрела на её румяные щёки и крепкие руки.
— А живёте где?
— В Люберцах. Комнату снимаю.
— Далековато каждый день ездить.
— Так я не каждый день. Через день.
Мама принесла чай и конфеты — опять из Галининых запасов.
— Любочка, вот бери, не стесняйся.
— Мам, я эти конфеты для тебя покупала, — не выдержала Галина.
— Галя, — мама посмотрела строго. — Что с тобой? Человек в гостях.
После того визита Слава сказал:
— Странная баба, конечно. Но вроде безобидная.
— Безобидная? Она за два месяца съела продуктов тысяч на двадцать и из маминой заначки тринадцать тысяч вытащила.
— Может, совпадение?
— Слав, ты серьёзно?
— Ну а что делать? Мать взрослый человек. Хочет — пусть дружит.
Галина понимала, что муж прав. Мама — взрослая, самостоятельная. Пенсию получает неплохую, квартира своя, голова работает. Формально Люба ничего противозаконного не делает. Приходит в гости, ест, что дают, берёт, что предлагают.
Но внутри всё кипело.
В следующий раз Галина приехала без звонка. В девять утра, в будний день.
Дверь открыла Люба — в мамином халате.
— О, привет. А Тоня спит ещё.
— В смысле спит? Она в восемь встаёт всю жизнь.
— Ну вот сегодня устала, — Люба посторонилась. — Мы вчера поздно легли, телевизор смотрели.
— Вы ночевали?
— Ну да. Поздно было ехать, Тоня предложила остаться.
Галина прошла на кухню. На столе — грязные тарелки, в раковине — кастрюля из-под супа. Её супа, который она варила в воскресенье.
— Это мой суп был?
— Какой твой? — Люба налила себе кофе из маминой турки. — Тонин суп.
— Я его варила.
— Ну и что? Ты матери сварила, она меня угостила. Проблема?
Мама вышла из спальни — заспанная, в ночнушке.
— Галочка, ты чего так рано?
— Мам, она у тебя ночует теперь?
— Ну да. А что?
— Ты её знаешь два месяца!
Антонина Павловна выпрямилась:
— Галина, следи за языком. Люба мне подруга. Единственная, кстати, кто меня не бросил.
— Я тебя бросила? Я три раза в неделю приезжаю!
— Приезжаешь, ворчишь и уезжаешь. А Люба со мной разговаривает, про жизнь спрашивает, телевизор вместе смотрим.
Люба стояла в дверях кухни с чашкой и улыбалась.
Галина ушла, хлопнув дверью. Неделю не звонила, не приезжала.
Потом не выдержала:
— Мам, ты как?
— Нормально. Люба вчера приезжала, суп сварила.
— Сама сварила?
— Из моих продуктов, конечно. Я ж не хожу особо, ноги болят.
— Мам, я могу привезти.
— Не надо. Люба завтра поедет, купит.
— На какие деньги?
— На мои. Я ей карточку дала.
Галина чуть не выронила телефон:
— Ты ей дала свою карту? С пин-кодом?
— Ну да. А как иначе? Она в магазин ходит.
— Мам, она тебя обворует!
— Галина! — мамин голос стал металлическим. — Хватит! Я не позволю тебе оскорблять единственного близкого человека!
— Я тебе не близкая?
— Ты меня только контролируешь. А Люба заботится.
Галина поехала к маме через три дня. Без звонка. Открыла дверь своим ключом — а ключ не подошёл.
Позвонила — открыла Люба. Уже не в халате, а в мамином платье. В том самом, голубом с цветами, которое отец дарил на серебряную свадьбу.
— О, Галя. А мы замок поменяли.
— Кто это — мы?
— Я и Тоня. Она сама попросила.
Галина протиснулась в квартиру. Мама сидела в кресле, бледная.
— Мам, ты зачем замок поменяла?
— Любочка сказала, что так безопаснее.
— Безопаснее от кого? Мам, это я, твоя дочь!
— Галя, ты же занятой человек. Зачем тебе ключ? Позвонишь — откроем.
Галина посмотрела на Любу. Та стояла, скрестив руки, и улыбалась.
— А вы теперь здесь живёте?
— Временно. Комнату пришлось освободить, хозяева выселили. Тоня предложила пожить.
— Мам!
— Галина, не кричи. Любе некуда идти. А у меня комната пустует.
— Это моя комната. Я в ней выросла.
— Ты давно выросла, — Люба взяла маму под руку. — Тридцать лет как замужем. Сама квартиру имеешь. А мать тут одна.
Галина пыталась разговаривать. Приезжала, объясняла, просила. Мама слушала, кивала и повторяла:
— Ты Любу не знаешь. Она хороший человек.
— Мам, она живёт за твой счёт. Ест твою еду, носит твою одежду, тратит твои деньги.
— Ну и что? Мне не жалко.
— Компания, которая тебя обирает.
— Галина, мне восемьдесят два года, — мама подняла голову. — Я имею право сама решать, с кем жить и на что тратить деньги.
— Имеешь. Но когда она тебя обманет, не говори, что я не предупреждала.
— Она не обманет. В отличие от тебя.
Галина опешила:
— Я тебя обманула? Когда?
— Ты хочешь сдать меня в дом престарелых.
— Что?!
— Люба рассказывала. Она слышала, как вы с мужем обсуждали.
Галина вспомнила тот разговор. Они со Славой говорили о соседке, тёте Зине, которую дети увезли в частный пансионат. Обсуждали условия. Просто обсуждали. Ни слова о маме.
— Мам, мы про соседку говорили.
— Люба сказала — про меня.
— Люба врёт!
— Не ори на меня, — мама отвернулась. — Уходи.
Люба стояла в дверях комнаты и гладила мамин шёлковый шарф.
— Тоня, ты не переживай. Я с тобой. Никуда не сдам.
После этого разговора Галина перестала приезжать. Звонила раз в неделю — мама отвечала сухо, односложно. Да, всё нормально. Нет, ничего не надо.
Прошёл месяц. Два. Три.
В апреле позвонила соседка, тётя Маша с третьего этажа:
— Галь, ты бы приехала. Мать твоя худая стала, еле ходит. А эта, Люба, всё время торчит.
— Тёть Маш, она меня видеть не хочет.
— Ну хоть попробуй. Нехорошо там что-то.
Галина приехала. Позвонила в дверь. Открыла Люба — теперь уже в полном комплекте маминой одежды, с маминой сумкой на плече.
— О, явилась. Тоня, твоя приехала!
Мама вышла из комнаты, и Галина ахнула. Исхудавшая, сгорбленная, глаза потухшие.
— Мамочка, что с тобой?
— Устала, — мама села на стул в прихожей. — Сил нет.
— Она болеет, — вставила Люба. — Я за ней ухаживаю.
— А врача вызывали?
— Да зачем врачи? Они только деньги тянут. Я её травками пою, массаж делаю.
Галина прошла на кухню. Холодильник пустой, только банка майонеза и засохший хлеб. В шкафах — ничего.
— Мам, ты что ешь?
— Любочка готовит.
— Что готовит? Тут продуктов нет!
— Значит, кончились. Люба сегодня поедет, купит.
Галина открыла мамин кошелёк на тумбочке. Пусто.
— Где деньги?
— Какие деньги? — Люба появилась в дверях.
— Мамины. Пенсия. Карта.
— Тоня мне доверила финансы. Я слежу, чтобы хватало.
— На что хватало? Холодильник пустой!
— Галя, не надо скандалить, — мама подошла, взяла Любу за руку. — Любочка обо мне заботится.
Галина вышла на площадку, набрала Славу:
— Приезжай. Срочно.
Слава приехал через два часа. Они вместе поехали в банк, показали доверенность, которую мама оформляла три года назад. Получили выписку.
За четыре месяца со счёта сняли триста восемьдесят тысяч рублей. Пенсионные накопления, которые мама откладывала двадцать лет.
— Слав, что делать?
— В полицию надо.
— Мама не даст. Она Любу защищает.
— Тогда хотя бы карту заблокировать.
Заблокировали. Галина позвонила маме:
— Мам, я карту твою заблокировала. Завтра приеду, новую оформим.
В трубке раздался Любин голос:
— Ты что творишь? Тоне деньги нужны!
— Тоне или тебе?
— Мы с Тоней одна семья. Тебя она видеть не хочет. Не приезжай.
И повесила трубку.
Галина приехала на следующий день с участковым — тётя Маша подсказала.
Дверь открыла мама. Одна. Бледная, растерянная.
— Галочка?
— Мам, где Люба?
— Уехала.
— Куда?
— Не знаю. Собрала вещи и уехала. Сказала — раз твоя дочь полицию вызывает, мне тут делать нечего.
Участковый прошёл по квартире, осмотрелся. Холодильник пустой, деньги — ноль, одежда — половина шкафа пропала.
— Антонина Павловна, заявление писать будете?
Мама молчала.
— Мам, напиши. Она тебя обокрала.
— Я не знаю, — мама села на диван. — Любочка сказала, что это всё ты виновата. Что ты её травишь. Что ты хочешь квартиру забрать.
— Мам, это враньё!
— Я знаю, — мама заплакала. — Теперь знаю. Она вчера хотела меня к нотариусу отвезти. Завещание переписать.
— Что?!
— На себя. Говорила, что я умру, и ты квартиру продашь, а её на улицу выкинешь. А если на неё переписать — она обо мне до конца позаботится.
Участковый достал бланк:
— Давайте всё-таки заявление напишем. По факту мошенничества.
Любу нашли через две недели. Она успела «подружиться» с другой пенсионеркой в соседнем районе и уже обработала её на сто тысяч. Та оказалась расторопнее — дочь сразу вызвала полицию.
Выяснилось, что Люба — не Люба, а Людмила Сергеевна Хромова, трижды судимая за мошенничество. Схема одна и та же: знакомство в поликлинике, «забота», постепенный захват квартиры и денег.
Маме показали материалы дела.
— Как же так, Галочка? Она такая добрая была.
— Мам, это работа у неё такая. Втираться в доверие.
— А я тебе не верила. Родной дочери не верила, а чужому человеку...
Галина не стала добивать. Просто обняла.
Триста восемьдесят тысяч не вернули. По суду — частично взыскали, но Людмила оказалась нищей, ни имущества, ни официального дохода. Вещи пропали безвозвратно. Папино платье — голубое с цветами — Галина видела на суде: Людмила пришла в нём на заседание.
После суда мама переехала к Галине. Сначала временно, потом насовсем. Свою квартиру сдали — хоть какой-то доход.
Мама долго молчала. Потом однажды вечером сказала:
— Галь, ты меня прости.
— За что?
— За всё. Что не слушала. Что гнала. Что замок поменяла.
— Мам, проехали.
— Нет, не проехали. Я же тебе не верила. А она мне говорила — твоя дочь тебя в дом престарелых сдаст, а я забочусь. И я верила.
— Потому что она говорила то, что ты хотела слышать.
Мама посмотрела удивлённо:
— Что я хотела слышать?
— Что ты нужна. Что о тебе заботятся. Что ты не одна.
Антонина Павловна помолчала:
— Может, и так. Ты ведь приезжала, суетилась, продукты привозила. А поговорить некогда было. Спросить, как я, что болит, что снится. А она спрашивала.
Галина хотела возразить — работа, пробки, семья — но прикусила язык.
Прошло полгода. Мама освоилась, подружилась с соседкой, такой же пенсионеркой. Вместе гуляли, обсуждали сериалы, ругали правительство.
Однажды Галина услышала, как мама рассказывает:
— Представляешь, Вер, я ей всё отдала. Деньги, вещи, чуть квартиру не переписала. А дочку родную гнала.
— Ох, Тонь, бывает. Хорошо, что поняла вовремя.
— Да какое там вовремя. Почти четыреста тысяч отдала. И платье Колино.
— Это которое голубое?
— Оно самое. На серебряную свадьбу дарил.
Мама помолчала.
— Знаешь, Вер, я ведь на Галку злая была. Думала — контролирует, жить не даёт. А она просто волновалась.
Галина отошла от двери.
Вечером она разбирала мамины вещи. В коробке с документами нашла конверт — подписано маминым почерком, дата четырёхмесячной давности.
Внутри — листок бумаги:
«Любочке. В благодарность за заботу. Оставляю квартиру по адресу...»
Черновик завещания. Мама писала его сама.
Галина сложила листок, убрала обратно. Выкидывать не стала.
Из комнаты раздался мамин голос:
— Галь, ты чайник поставь. Посидим.
Галина отложила коробку и пошла на кухню.