Людмила зашла в собственную квартиру и чуть не упала — споткнулась о чужие детские кроссовки. Три пары. На вешалке чья-то куртка, из кухни детский визг и звон посуды.
Она же на больничном. Она же вчера сказала — не могу.
— Люда, ты уже? — выглянула из кухни сестра Валентина. — А мы тебя только к шести ждали.
— Валя, я на больничном. Ты вчера звонила, я сказала — не могу.
— Так я и не просила, — сестра махнула рукой. — Просто завезла ребят на пару часов. Мне в поликлинику надо было, потом по магазинам. Серёжка с работы заскочил, он меня и впустил.
Серёжка — племянник, двадцать восемь лет. Людмила дала ему ключи три года назад, когда парню негде было переночевать после ссоры с девушкой. На одну ночь. Ключи так и остались у него.
— Тётя Люда, а у тебя есть что поесть? — высунулась из кухни Даша, младшая дочь Валентины. — Мы голодные.
— В холодильнике сосиски, — автоматически ответила Людмила.
Она прошла в комнату и села на диван. Голова гудела, температура с утра тридцать семь и два. Врач сказал — отлежаться неделю, пить таблетки, не нервничать.
С таблетками получалось.
Людмиле пятьдесят три, и последние лет двадцать она жила по принципу «надо помочь». Сначала казалось — ну естественно же. Старшая из троих, работа стабильная, главбух на заводе. Квартира своя, двухкомнатная. Детей нет, муж ушёл давно. Родня смотрела на неё как на человека, у которого всегда есть запас. Денег, времени, терпения.
— Люд, одолжи до зарплаты, — говорила Валентина.
Людмила одалживала. Зарплата у сестры была десятого, потом пятнадцатого, потом двадцатого, а про долг Валентина вспоминала, когда снова что-то было нужно.
— Я же тебе двадцатку должна? Тогда сразу пятьдесят попрошу, разницу завтра отдам.
Разницу не отдавала. Людмила вела тетрадку — не чтобы требовать, а чтобы самой не запутаться. К прошлому Новому году там набежало сто сорок семь тысяч. Людмила тетрадку закрыла, убрала в шкаф.
Брат Геннадий жил в Воронеже, но родня из деревни почему-то ехала не к нему. В Москву же удобнее, объяснял Геннадий. И на вокзал встретить, и к врачам сводить, и по магазинам. Людмила принимала троюродных тёток, внучатых племянников, каких-то дальних знакомых, которые «Галя передала привет и сказала, что примешь на недельку».
Недельки растягивались. Люди везли банки с вареньем и удивлялись, что Людмила не может взять отпуск — показать им Красную площадь.
— Мам, сосиски кончились, — сообщила Даша.
— А что там ещё есть? — крикнула Валентина из комнаты. Она уже устроилась в кресле, листала телефон.
— Сыр какой-то. Помидоры.
— Ну пусть тётя Люда чего-нибудь сготовит.
Людмила лежала и смотрела в потолок.
Три недели назад звонил Серёжка — он курьером работает, живёт с девушкой в съёмной однушке.
— Тёть Люд, можно твою машину на выходные? У Ленки день рождения, хотим за город.
— Серёж, у меня самой планы.
— Какие у тебя планы? — племянник даже удивился. — Ты же одна живёшь, тебе не трудно.
Людмила отдала машину. Вернули через четыре дня, с пустым баком и царапиной на бампере. Серёжка сказал — царапина была, просто тётя не замечала. А бензин зальёт, когда будет возможность.
Возможности не случилось.
В декабре Людмила попала в больницу. Обследование и мелкая операция, полежать неделю. Дома остался кот Барсик — семилетний толстяк, который без присмотра грызёт провода и орёт под дверью.
Людмила позвонила Валентине.
— Валь, покормишь Барсика? Я ключи Серёжке передам, ему по пути.
— Ой, Люда, это сложно. У меня же дети, то одно, то другое. И вообще аллергия на кошек.
— Ты раньше не жаловалась.
— Так раньше ненадолго заходила, а тут каждый день ездить.
Позвонила Геннадию.
— Гена, я в больнице. Приедешь кота покормить?
— Люд, я в Воронеже. Это ж сколько на поезд.
— Заплачу за билеты.
— Да не в деньгах дело. Работа, дела. Попроси соседей.
Кота кормила коллега с работы. Жила в сорока минутах езды, приезжала каждый день. Людмила потом два месяца носила ей конфеты.
Когда вернулась из больницы, первой позвонила Валентина.
— Ну как? Выписали? Слушай, может возьмёшь ребят на каникулы? У нас с Женей путёвка в санаторий, врач прописал. А детей деть некуда.
Детей у Валентины трое — Даша двенадцать лет, Артём девять, Кирюша шесть. Поздние, как она говорила, «для души». Каникулы — две недели. Санаторий в Кисловодске.
— Валя, я только из больницы.
— Так ты уже дома, полегче. А дети тихие, сама знаешь.
Людмила знала. Тихие дети в прошлый раз разбили её любимую вазу, залили соседей снизу и устроили пожар на балконе — Артём решил поджарить хлеб на свечке.
— Не могу.
— Как это не могу? Ты же всегда могла.
— А теперь не могу.
Валентина помолчала.
— Ну ладно. Думала, хоть на сестру можно рассчитывать. Ошиблась, видимо.
Месяц тишины. Валентина не звонила. Людмила сначала переживала, потом — ничего, привыкла. Работа, дом, Барсик, сериалы.
В феврале объявился Геннадий.
— Люд, к тебе Нина Сергеевна приедет. Бабы Шуры дочка, помнишь?
— Нет.
— Ну как нет, на похороны бабушки приезжала.
— Гена, бабушка умерла семнадцать лет назад.
— Вот тогда и приезжала. В общем, ей к какому-то профессору надо, операция. Недели на три.
— Нет.
— В смысле?
— В прямом. Пусть в гостинице.
— Ты офонарела? Человеку операция, а ты про гостиницу. Родня же.
— Гена, я эту родню в глаза не видела. И ты тоже. Почему ко мне, а не к тебе?
— Так профессор же в Москве.
— Тогда пусть в Москве и живёт. Сними ей квартиру, раз такой заботливый.
Бросил трубку. Через час перезвонил.
— Я с Валькой поговорил. Она сказала — ты какая-то странная стала. Всем отказываешь, жертву из себя строишь. Мы же семья.
— Гена, а как семья может так со мной?
— Ты о чём?
— О том, что за двадцать лет я вам денег одолжила на машину. А вы мне кота покормить не смогли.
— Это разные вещи. Деньги ты давала добровольно.
— Вот именно. И теперь добровольно перестаю.
Нина Сергеевна всё-таки приехала. Позвонила из поезда — Геннадий дал адрес.
— Извините, места нет, — сказала Людмила.
— Как нет? Геннадий говорил — одна в двухкомнатной живёте.
— Одна. Но во второй комнате кабинет.
— Диван там есть?
— Нет.
Диван был. Но Людмила уже не чувствовала себя обязанной говорить правду людям, которые ни разу ей не помогли.
Нина Сергеевна сняла комнату в коммуналке за восемнадцать тысяч и потом передавала через Геннадия, что Людмила — бессердечный человек.
В марте Валентина явилась мириться. С тортом и виноватым лицом.
— Ну чего ты? Я же не со зла. Ну не смогла ты с детьми посидеть, поняла.
— Хорошо.
— Значит, опять нормально?
— Нормально.
Валентина обрадовалась, налила себе чай. Торт оказался просроченный на два дня.
— Слушай, тут такое дело. Женька машину разбил, ремонтировать надо. Одолжишь тысяч сто? На месяц, ну максимум на два.
Людмила молча встала, пошла в спальню, вернулась с тетрадкой. Положила перед сестрой.
— Это что?
— Твои долги за восемь лет. Сто сорок семь тысяч. Сначала верни, потом поговорим.
Валентина открыла. Полистала. Покраснела.
— Ты записывала?
— Записывала.
— Зачем?
— Чтобы не забыть.
— Люда, это же мелочи. Пять тысяч там, десять тут. Между сёстрами не считается.
— У меня считается.
Валентина отодвинула чашку.
— Значит, всё это время счёты вела? Как в магазине? Я думала — от души, а ты записываешь. Унизительно.
— Что унизительно, Валя? Что ты двадцать лет берёшь и не отдаёшь? Или что я помню?
Сестра встала.
— Всё с тобой понятно. Сидишь одна, кота облизываешь, а на родных плюёшь. Генка прав — озлобилась.
— Может, и озлобилась. Но ста сорока семи тысяч больше нет.
— Ты ещё пожалеешь.
Хлопнула дверью. С полки упала рамка с фотографией.
После этого родня отрезала Людмилу полностью. Валентина заблокировала номер, Геннадий передал через знакомых — «сестра сбрендила». Серёжка позвонил через неделю.
— Тёть Люд, мать сказала — ты деньги требуешь. Правда?
— Правда.
— И чего, прям отдавать?
— Надо.
— А если нету?
— Подождём.
Племянник помолчал.
— А простить можешь? Ну типа как христианин христианину?
— Серёж, я не христианин. Я бухгалтер.
Отключился.
В апреле Людмиле исполнилось двадцать лет в отделе. На корпоративе дарили цветы, говорили тосты. Людмила пила чай и думала — на работе её ценят больше, чем дома.
После подошла Татьяна из планового.
— Люд, можно на минуту?
— Давай.
— Тут случайно узнала. Твоя сестра моей соседке жаловалась — ты денег не даёшь, невыносимая стала.
— Это правда.
— Что — правда?
— Что не даю.
Татьяна засмеялась.
— Молодец. Я своих тоже когда-то отшила. Три года не разговаривали, зато теперь никто не клянчит.
— Три года?
— Ага. Потом помирились. Когда поняли, что без меня денег не будет.
В мае Людмила улетела в Турцию. Одна, с чемоданом и книжкой. Телефон выключила — роуминг дорогой. На пляже коктейли, экскурсии. Ни разу не подумала, кому что должна.
Вернулась — в почтовом ящике письмо от Геннадия. Настоящее, бумажное.
«Людмила, пишу, потому что звонить не хочешь. Мать болеет, нужна помощь. Один не вытяну, Валька денег не даёт. Мы вроде не ссорились. Нужно тысяч двести на сиделку. Переведи на карту».
Людмила перечитала дважды.
Мать пять лет в доме престарелых — сдали общими усилиями, потому что «никто не может». Людмила ездила каждый месяц, Геннадий — раз в год на день рождения. Платила Людмила одна — двадцать пять тысяч ежемесячно. «У Генки дети, у Вальки тоже, а ты одна, тебе не трудно».
Взяла ручку, написала на обороте: «Гена, пять лет плачу за маму одна. Двести тысяч тебе уже переплатила. Теперь твоя очередь».
Отнесла на почту.
Летом Валентина позвонила. Разблокировала, видимо.
— Люда, привет. Тут дело такое. У Дашки выпускной в июне, платье нужно, туфли, причёска. Тысяч тридцать. Ты же крёстная.
Людмила молчала.
— Алло? Слышишь?
— Слышу. Валя, я уже не крёстная.
— Это как?
— А вот так. На крестины приехала с подарком, потом двенадцать лет вас не видела. На дни рождения не звали, на Новый год тоже. Вспоминали, когда деньги нужны.
— Мы работаем, дети, некогда всех обзванивать.
— Понимаю. И мне некогда.
— Людмила, ты издеваешься? Это же ребёнок.
— Ребёнку двенадцать. Она меня на улице не узнает.
— Потому что семья. Так принято.
— Валя, у нас разные понятия о семье. В моём — помогают друг другу. А не одни берут, другие дают.
Снова хлопнула трубкой.
Осенью соседка Зинаида, которая всё про всех знала, сообщила между делом:
— А Валентина-то твоя, слышала? Муж бросил. Ушёл к молодой. Квартиру делят.
— Серьёзно?
— Ага. Всем жалуется — одна осталась, никто не помогает. У родной сестры, говорит, денег на адвоката просила — отказала.
Про адвоката Валентина не звонила. Может, соврала соседям. Может, постеснялась.
— А ты правда отказала? — не унималась Зинаида.
— Зинаида Петровна, у меня чайник.
Закрыла дверь.
К Новому году Людмила осталась совсем одна. Ни сестры, ни брата, ни племянников. Мать в доме престарелых почти не узнавала — возраст.
Тридцать первого накрыла стол на одного. Барсик рядом, мурлычет. По телевизору Пугачёва. На столе бутылка хорошего вина, красная рыба, мандарины, тортик из кондитерской на углу.
В одиннадцать — звонок. Серёжка.
— Тёть Люд, с наступающим.
— И тебя.
— Слушай, мать загрустила. Приедешь? Ради праздника. Она с мужем развелась, одна теперь.
— Серёж, передай — я за неё рада.
— В смысле?
— Теперь у неё есть возможность понять, каково это. Двадцать лет считала, что мне не трудно. Пусть попробует.
Племянник помолчал.
— Тёть Люд, не слишком?
— Может, и слишком. Но меня это больше не беспокоит.
Положила трубку. Налила вина. Чокнулась с Барсиком.
— С Новым годом. Будем жить.
В феврале позвонила Татьяна из планового.
— Люда, ты как? Чего на работе задумчивая?
— Привыкаю.
— К чему?
— К тому, что никто не звонит. Ни попросить, ни поболтать. Выяснилось — родственники были только по необходимости.
Татьяна хмыкнула.
— Думала, иначе будет? Слушай, это пройдёт. Год-два — приползут. Деньги нужны всегда, память короткая.
— И что делать?
— Жить. А когда приползут — по обстоятельствам. Может, к тому времени научишься говорить «нет» спокойно.
— Уже научилась.
— Тогда всё нормально.
«Нормально» — понятие такое. С одной стороны, тихо, спокойно, никто не требует. С другой — на праздники поздравлять некого, обсудить новости не с кем. Если завтра сломает ногу — Барсика опять коллега будет кормить.
Но это лучше, чем раньше. Раньше она себя ломала, а они не замечали.
Людмила открыла ноутбук, начала искать путёвки на май. Хотелось попробовать Грецию — говорят, красиво и недорого.
Барсик запрыгнул на стол, улёгся на клавиатуру.
— Подвинься, — сказала Людмила.
Кот не подвинулся. Людмила махнула рукой, пошла ставить чайник. Потом вернулась, сдвинула кота, открыла сайт турагентства.
Розочку с торта в этот Новый год съела сама. Раньше всегда отдавала племянникам.