Дети нашли в моих карманах обгоревший уголёк с альвианской поляны, и мы отправились в Лумианские Долины, чтобы узнать, что случилось после того, как я нарисовал кривую линию
Это был странный день. Мы сидели на крыльце, перебирали карманы (дети обожали это занятие, потому что никогда не знали, что вывалится в следующий раз), и вдруг Росалия достала маленький обгоревший уголёк.
— Пап, а это что?
Я посмотрел и сразу вспомнил ту поляну, тот вечер и старого альвиана, который впервые за тысячу лет улыбнулся.
— Это с Лумианских Долин. Там, где живут альвианы. Я однажды нарисовал этим угольком кривую линию на их идеальной поляне.
— Нарисовал? — удивился Тропин. — Зачем?
— Они были слишком правильными. Слишком красивыми, слишком... А я захотел, чтобы они увидели, что жизнь может быть разной.
Росалия покрутила уголёк в руках.
— И что, помогло?
— Не сразу. Но через некоторое время я вернулся и увидел, что вся поляна в кривых линиях. Они рисовали по ночам, когда никто не видел.
Тропин уже нёс график.
— Погоди, пап. А какой это был год?
— Двадцать второй, кажется. Да, точно, двадцать второй год моих прогулок.
Он развернул свои записи, и мы уставились в цифры. Росалия дышала мне в ухо, Тропин водил пальцем.
— Двадцать второй... — бормотал он. — Вот! Смотрите. До двадцать второго года у альвианов была странная болезнь. Они чахли, вяли, никто не мог понять почему. А после — все показатели пришли в норму.
— Какие показатели? — не понял я.
— Я у эспиритов спрашивал, — пояснил он. — Они ведут записи обо всех расах. У альвианов было что-то вроде... тоски. Массовой, непонятной, почти необъяснимой. А после твоего визита она исчезла.
— Может, просто прошла сама?
— Пап, — вздохнула Росалия, — ну сколько можно? У карнуров трещины, у антарианцев пропажи, у степей бури, теперь это. Ты не устал ещё удивляться?
— Я устал от вашего расследования, — проворчал я. — Но от удивления — никогда.
— А давай съездим? — предложил Тропин. — Таллен же обещал подбрасывать.
Я посмотрел на уголёк. На обычный, чёрный, ничем не примечательный кусочек обгоревшего дерева.
— А давай, — согласился я.
Через день мы были в Лумианских Долинах. Всё вокруг дышало такой идеальной красотой, что у меня даже заныло где-то под ложечкой. Но когда мы подошли к той самой поляне, я ахнул.
Она была вся в рисунках. Кривых, смешных, неуклюжих — но таких живых. Солнце с лучами в разные стороны, звери с тремя ногами, цветы с квадратными лепестками. И среди всего этого великолепия сидел старый альвиан — тот самый, что когда-то первым взял палочку.
— Бриль, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал, что ты вернёшься.
— Откуда?
— Оттуда, — он показал на небо. — Звёзды сказали.
Дети переглянулись. Я представил им старца, но он уже сам разглядывал их с любопытством.
— Дети Бриля? — спросил он. — Похожи. В глазах та же искра.
— Дедушка, — не выдержал Тропин, — а правда, что до папиного визита вы болели?
Старец посмотрел на меня долгим взглядом.
— Болели? Наверное, можно и так сказать. Мы были слишком правильными. Слишком... застывшими. А когда Бриль нарисовал ту кривую линию, что-то сломалось в нас. Или, наоборот, начало жить.
— А что именно изменилось? — спросила Росалия.
— Мы перестали бояться. Бояться быть несовершенными, бояться ошибаться, бояться жить. До него мы только созерцали. А после — начали чувствовать.
Он помолчал и добавил:
— Знаешь, Бриль, до твоего прихода я не улыбался тысячу лет. А теперь улыбаюсь каждый день. И все вокруг тоже.
— И тоска прошла? — уточнил Тропин, сверяясь с графиком.
— Тоска? — старец удивился. — Ах, это... Да, её называли тоской. Мы сами не знали, как назвать ту пустоту внутри. Она была с нами всегда. А после твоего отца — исчезла. Просто растаяла, как туман.
Дети торжествующе посмотрели на меня.
— Пап, ты слышал?
— Слышал. Но я ничего не делал. Просто нарисовал линию.
— Именно, — улыбнулся старец. — Ты просто нарисовал линию. А мир вокруг неё изменился.
Мы просидели на поляне до вечера. Альвианы приносили нам угощения, показывали свои рисунки, рассказывали, как по ночам, когда никто не видит, они выходят и творят. Творили даже самые старые, самые важные. И никто их не ругал.
— Знаешь, — сказал старец на прощание, — иногда одно маленькое «неправильно» лечит большую болезнь. Главное — чтобы его кто-то сказал.
— Или нарисовал, — добавила Росалия.
— Или нарисовал, — согласился он.
На обратном пути мы молчали. Только ветер свистел в ушах да крылья Таллена мерно вздыхали.
— Пап, — сказала наконец Росалия, — ты понимаешь, что у тебя осталось ещё много таких угольков?
— Понимаю.
— И мы их все найдём.
— Я уже понял.
Она засмеялась и прижалась ко мне.
— Ты у нас главное сокровище, пап. Просто сам не знаешь.
— А вы мои, — ответил я. — И это я точно знаю.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежат два уголька. Старый, с той самой поляны, и новый — который Росалия подобрала, когда мы уходили. Она сказала: «Пусть будет доказательство, что ты там был и что альвианы теперь умеют улыбаться». Я положил его рядом с травинками, камушками и заколкой. И знаете, глядя на эту коллекцию, я начинаю верить: может, мои дети правы. Может, я и правда что-то менял. Не потому что хотел, а потому что просто был рядом. И этого оказывалось достаточно.