"Маме нужна была шуба, ты же понимаешь" — я молча собрала его чемодан.
Он сказал это на кухне, в пятницу вечером, пока я резала лук для зажарки. Сказал спокойно, между делом, как будто речь шла о том, что он купил не тот хлеб.
– Мам позвонила, сказала что мёрзнет. Ну я и взял из нашей заначки. Там же было прилично, ты не заметишь.
Я продолжала резать лук. Мелко, методично, кубик за кубиком. Нож ударял по деревянной доске — тук, тук, тук. Ровно. Я следила за тем, чтобы кубики были одинаковые. Это важно, когда нужно чем-то занять руки.
"Не заметишь."
Сто восемьдесят четыре тысячи рублей. Я не замечу.
Виктор стоял в дверях кухни и ждал, когда я скажу что-нибудь. Вид у него был такой — немного виноватый, но больше уверенный. Уверенный в том, что я повздыхаю и пойму. Как обычно. Он был в новых кроссовках — я заметила ещё вчера, белые, чистые, явно не дешёвые. Значит, из заначки брал не только на шубу.
За окном темнело. Октябрь в этом году пришёл злой, с дождём и грязью. По стеклу стекали капли, за ними размытыми пятнами светились окна соседнего дома. Пахло луком и чем-то кисловатым — я с утра поставила тесто, оно перестояло, пока я была на работе.
– И сколько стоила шуба? — спросила я.
– Ну... норка же. Сто сорок.
– А остальные сорок четыре?
Пауза.
– Ну мы с Серёгой заехали поужинать. Отметить как бы. Мам же давно хотела.
Я ссыпала лук на сковородку. Масло зашипело, брызнуло на руку — я не отдёрнула. Помешала деревянной лопаткой. Раз, другой.
Эти деньги я копила девять месяцев.
Откладывала каждый месяц по двадцать тысяч — с зарплаты, с подработок, с тех трёх заказов на копирайт, которые брала по ночам после того, как Виктор засыпал. Ложилась в час, вставала в шесть. Потому что мы с ним договорились: в мае едем в Черногорию. Первый нормальный отпуск за три года. Я уже присмотрела отель, уже читала отзывы, уже знала, на каком пляже лучше песок.
До этого я в отпуск не ездила три года. Не потому что некуда было. Потому что Виктор то работу менял, то машину чинил, то "мам надо помочь с ремонтом". Деньги уходили в общий котёл, из которого регулярно черпалось на нужды семьи. Семья — это в основном Виктор и его мать, Элеонора Михайловна, которую я за глаза звала просто Элеонорой. Женщина с запросами, прямо скажем.
Я три года носила одно пальто. Осеннее, серое, с залоснившимися рукавами. Каждую осень думала — в этом году куплю новое. Каждую осень что-то случалось. В прошлом ноябре Виктор разбил машину — не сильно, но ремонт вышел в восемьдесят тысяч. Эти деньги тоже были мои. Ну не мои — наши. Как он говорил.
Наши.
Слово удобное. Особенно когда "наши" — это твои, а пользуется кто-то другой.
– Марин, ну ты чего молчишь, — сказал Виктор. Он уже вошёл в кухню, сел на табуретку, взял телефон. — Я же объяснил. Мама просила давно, у неё старая шуба совсем развалилась. Ты же не чужая ей.
– Не чужая, – согласилась я.
– Ну вот. Летом накопим заново, съездим куда-нибудь. В Краснодар можно, там тоже море.
В Краснодар. Вместо Черногории — в Краснодар.
– А в Краснодаре тоже норку продают, — сказала я. — Вдруг маме ещё что-нибудь понадобится.
Виктор поднял взгляд от телефона. Нахмурился.
– Ты это к чему?
– Ни к чему. — Я выключила конфорку. — Ужин через двадцать минут.
Он ушёл в комнату. Я слышала, как включился телевизор — громко, сразу на полную, как он всегда делает. Бубнёж какого-то шоу, смех из студии, голос ведущего.
Я вымыла руки. Посмотрела на них. Заусенец на большом пальце, лак на ногтях облез — всё не доходили руки сделать маникюр. Всё некогда, всё что-то важнее.
Достала телефон, открыла приложение банка.
Баланс карточки показал то, что я и ожидала: восемьсот двадцать рублей. Это всё, что осталось от девяти месяцев ночных текстов, сэкономленных обедов и серого пальто на четвёртый год.
Я долго смотрела на эту цифру. Восемьсот двадцать. Даже не тысяча.
Потом открыла переписку с Виктором — просто пролистала вверх, за последние полгода. Там было много всего. "Мам сказала, что ей нужно зубы починить, поможем?" — три месяца назад, я перевела двадцать пять тысяч. "У мам сломался телевизор" — в августе, я отдала двенадцать. "Можешь занять до зарплаты?" — это вообще классика, каждый месяц. Занять. Он у меня занимал и не возвращал, потому что мы же семья, какой счёт между своими.
Своими.
Я поставила телефон на стол. Налила воды, выпила. Холодная, из фильтра, в горле першило.
Из комнаты доносился телевизор. Смех из студии. Потом реклама — громкая, весёлая.
Я пошла в спальню. Открыла шкаф. На верхней полке, за зимними свитерами, лежала папка с документами. Я достала её, положила на кровать. Нашла то, что искала: договор на накопительный счёт, который я открыла три года назад и о котором Виктору не говорила. Там лежали семьдесят тысяч — неприкосновенный запас, на самый крайний случай.
Семьдесят тысяч.
Я смотрела на цифру и думала: а что такое "крайний случай"? Я всегда думала — болезнь, увольнение, что-то страшное. Оказывается, крайний случай — это когда муж снимает все твои деньги на норковую шубу своей матери и говорит, что ты не заметишь.
Это и есть крайний случай.
Я убрала папку обратно. Зашла на кухню, доделала ужин — поставила тарелки на стол, нарезала хлеб. Позвала Виктора.
Он ел и смотрел в телефон. Иногда хмыкал чему-то, иногда листал. Я ела и смотрела в стол. Скатерть была в мелкий горох, синяя с белым, я купила её на рынке за двести рублей ещё до замужества. Пятно в углу — от кофе, не отстиралось. Я про него всё время забываю.
– Вкусно, – сказал Виктор, не отрываясь от телефона.
– Спасибо.
– Слушай, а мам в субботу хотела приехать. Показать шубу. Ты не против?
Я подняла взгляд.
Элеонора Михайловна приедет в субботу. В шубе на мои деньги. Покажет её мне. Мне.
– Нет, – сказала я. – Не против.
Виктор кивнул и снова уставился в телефон.
После ужина я вымыла посуду, протёрла плиту. Сложила в раковину замачиваться сковородку. Всё как обычно. Виктор лёг смотреть что-то на ноутбуке, я сказала, что хочу пораньше лечь, и пошла в спальню.
Достала с антресоли два чемодана. Большой и маленький, оба его, куплены ещё до нашей совместной жизни. Поставила на пол.
Начала с ящика комода — его ящики, нижние два. Носки, трусы, майки. Сложила аккуратно, как умею. Потом свитера с полки. Потом рубашки из шкафа — их было много, он любил рубашки, покупал регулярно. Я укладывала их ровно, не мяла. Не знаю зачем — можно было швырять, но я складывала.
Туалетные принадлежности сложила в пакет, завязала, положила сверху в маленький чемодан.
Закрыла оба чемодана. Поставила у двери спальни.
Потом вышла в комнату.
Виктор лежал на диване с ноутбуком, смотрел какой-то сериал. Повернул голову.
– Ты чего?
– Твои вещи собраны. — Я кивнула в сторону спальни. — Два чемодана, у двери.
Он не сразу понял. Смотрел на меня секунды три.
– Что собраны?
– Вещи. Твои. — Я говорила ровно, без повышения голоса. — Я хочу, чтобы ты уехал сегодня. Можешь к маме — у неё теперь тёплая шуба, не замёрзнешь.
Он сел. Поставил ноутбук.
– Марина, ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Из-за денег?!
– Из-за денег. Из-за того, что ты взял их без спроса. Из-за того, что ты сказал "не заметишь". Из-за зубов, телевизора, ресторана с Серёгой. Из-за трёх лет. — Я помолчала. — Можешь всё это сложить вместе и назвать как угодно. Для меня это называется — хватит.
Он встал. Прошёлся по комнате — туда, обратно. Это было знакомо: он так делал всегда, когда не знал, что сказать, но хотел выглядеть убедительно.
– Марин, ну подожди. Давай поговорим нормально. Я верну деньги, слово даю. С получки сразу, всё до копейки.
– Нет.
– Марин...
– Виктор. — Я посмотрела на него. — Ты мне это говоришь три года. "Верну с получки", "со следующего месяца", "мы же семья". Я слышала это достаточно.
Он стоял и смотрел на меня. Что-то в его лице менялось — я видела, как уходит уверенность. Та уверенность, с которой он час назад говорил "не заметишь". Она уходила и на её место приходило что-то другое — растерянность, что ли. Или понимание, что на этот раз я не уйду плакать в ванную и не выйду потом с опухшими глазами мириться.
– Ты правда хочешь, чтобы я ушёл, — сказал он. Не вопрос — скорее констатация.
– Да.
Он ещё постоял. Потом пошёл в спальню. Я слышала, как он возится там, проверяет чемоданы, что-то перекладывает. Потом вышел с обоими чемоданами и пакетом.
– Это всё?
– Остальное можешь забрать в другой раз. Я предупрежу, когда меня не будет дома, чтобы было удобно.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Марина, мы семь лет вместе.
– Я знаю.
– Ты вот так — из-за денег?
Я смотрела на него. На его белые чистые кроссовки, которые он купил из моих денег. На его растерянное лицо. На чемоданы в руках.
– Не из-за денег, — сказала я. — Из-за того, что ты считал меня ненастоящей. Которая не заметит.
Он ушёл. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась, щёлкнул замок.
Я простояла в коридоре минуты две. Прислушивалась, как затихают его шаги на лестнице. Потом прошла на кухню, поставила чайник.
За окном всё так же шёл дождь. Капли по стеклу. Размытые огни напротив.
Чайник закипел. Я заварила чай — обычный, в пакетике, без изысков. Села у окна. Обхватила кружку двумя руками, погрела ладони.
Завтра позвоню юристу — узнаю про раздел имущества. Квартира моя, добрачная, это несложно. Его вещи, которые остались — пусть забирает, мне не нужны. Надо переклеить обои в комнате, он там курил иногда в форточку и думал, что я не чувствую. Чувствовала. И надо наконец купить нормальное пальто.
Серое, с залоснившимися рукавами, я отнесу в благотворительность.
Дождь стучал по подоконнику. Равномерно, тихо.
Мне было не хорошо. Не плохо. Просто тихо. Первый раз за долгое время — просто тихо.