"Пропиши детей, им учиться надо" — и как я выставила золовку с чемоданами за дверь.
– Тань, ну ты ведь умная женщина. Детям в школу надо. А без прописки в этом районе не берут. Временно, на год, ну что тебе стоит?
Светка сидела напротив и улыбалась. Такой улыбкой, знаете, когда человек уже решил всё за тебя и просто ждёт, пока ты согласишься с очевидным. Вилкой она при этом ковыряла мою картошку — я жарила на двоих, а она ела так, будто я должна была нажарить на взвод.
Я поставила сковородку на плиту. Очень аккуратно поставила, потому что если бы я поставила так, как мне хотелось, она бы в стену влетела.
Год.
Она сказала "год". Это она так сказала. Дети же маленькие — восемь и десять. До конца школы им ещё десять лет. Математика несложная.
Светка — это сестра Димы, моего мужа. Она приехала к нам из Курска "на недельку, максимум две, помочь с ремонтом разобраться". С ремонтом они с Димой не разобрались вообще никак, зато Светка за первую неделю выяснила, что у нас горячая вода без очереди, холодильник не пустой и спать можно до десяти. Неделя незаметно перетекла в месяц. А детей — Ваньку и Лерку — она привезла на третьей неделе. Просто привезла. Дима сказал, им "негде побыть".
Я вытерла руки полотенцем. Полотенце было то самое, льняное, которое я купила себе на день рождения. Маленькая радость. Из тех немногих, что у меня тогда оставались.
– Света, – сказала я, – ты же понимаешь, что прописка — это не бумажка.
– Ну конечно понимаю! – она так оживилась, будто я сама предложила. – Это просто формальность! Мы же семья!
Семья. Ага. Семья.
Я посмотрела на неё. На её новый маникюр — сделала позавчера, я видела чек на столе, две тысячи восемьсот. На телефон, который она меняет каждый год. На детей, которые в этот момент смотрели мультики в моей спальне на моём телевизоре, потому что Ванька "не может спать без мультиков, он привык".
А потом я посмотрела на свои руки. Пальцы без маникюра. Обручальное кольцо, которое я ношу уже семь лет и которое за это время ни разу не снимала, даже когда оно жало на правую, которой я мешаю суп. Руки немолодые уже. Видно, что работают.
Эта квартира на Садовой — я её знаете как купила? Я восемь лет работала бухгалтером в двух конторах одновременно. Основное место и ещё аутсорс по вечерам — чужие балансы сводила после десяти вечера, когда Дима уже спал. Восемь лет. Первоначальный взнос я копила, пока мы ещё только встречались. Не тратила ни на что. Подруги звали в отпуск — не ездила. Пальто купила одно за пять лет. Сапоги вот сейчас третий сезон ношу, уже набойки два раза меняла. Ипотека была на десять лет, я закрыла за шесть с половиной — гасила досрочно, по чуть-чуть, но регулярно. Последний платёж сделала в ноябре прошлого года и три дня ходила как пьяная от счастья.
Квартира оформлена на меня. Дима не против был — у него тогда долг висел перед банком, в ипотеку бы не вошёл. Зато Светке он, видимо, всё рассказал. И Светка сложила два и два.
– Свет, – сказала я ровно, – я не пропишу твоих детей.
Она перестала улыбаться.
– В смысле?
– В прямом. Не пропишу.
Она отложила вилку. Откинулась на спинку стула — это был мой стул, из гарнитура, который мы с мамой выбирали два часа в магазине. Скрипнул. Светка поджала губы.
– Таня, ты понимаешь, что Ванька и Лерка — это племянники твоего мужа?
– Понимаю.
– Ты понимаешь, что я одна их поднимаю? Без мужа, без помощи?
Я понимала. Игорь, Светкин бывший, ушёл три года назад. Алименты платит через раз. Это всё правда, и мне Светку даже жалко, честно. Но к прописке это не имеет никакого отношения.
– Я понимаю твою ситуацию, – сказала я. – Но прописать чужих людей в свою квартиру я не могу. Это юридически влечёт права на жилплощадь.
– Чужих?! – она как будто подавилась. – Они ЧУЖИЕ?! Это дети твоего мужа племянники!
– Это дети твоего мужа племянники, – поправила я. – А квартира моя.
Из спальни донёсся Ванькин смех и звук чего-то упавшего. Скорее всего пульт. Лерка там ещё что-то крикнула. Я слышала всё это, и во мне что-то медленно и неотвратимо принимало решение.
– Не ожидала от тебя, – сказала Светка. Голос у неё стал другим. Тихим, обиженным. Это был другой инструмент — улыбка не сработала, пробуем жалость. – Мы же к вам со всей душой. Дима так скучает по нам.
– Дима может к вам приезжать в любое время, – сказала я. – И вы можете к нам приезжать. Погостить. Но прописка — это другое.
– Да что ты заладила — прописка, прописка! Бумажка это!
– Если бумажка — зачем она тебе?
Светка встала. Прошлась по кухне — маленькой, но моей, с моими занавесками в мелкий цветочек, которые мама вышивала. Остановилась у окна. За окном шёл снег, первый в этом году, мягкий. Обычно я бы радовалась.
– Я Диме скажу, – произнесла она в окно.
– Скажи, – согласилась я.
Дима пришёл в восемь. Светка, видимо, написала ему ещё днём, потому что вид у него был уже заранее виноватый и одновременно воинственный — такое бывает, когда человека накрутили, но он сам до конца не понимает, за что воевать.
– Тань, ну может правда временно? Один год?
– Нет.
– Они же дети.
– Дима, – сказала я, – ты понимаешь, что после прописки выписать их будет почти невозможно? Особенно несовершеннолетних?
Он почесал затылок. Нет, не понимал. Или не хотел понимать.
– Ну Светка же не враг нам.
Интересное "нам". Три недели назад Светка сказала ему, что я "жмотина и собственница". Я слышала случайно, они говорили в коридоре шёпотом, но у нас хорошая акустика. Хорошая акустика — это вообще недооценённое свойство квартиры.
– Дима, – сказала я спокойно, – я не пропишу детей. Это моё последнее слово. Давай поговорим про другое: Света у нас уже месяц. Дети у нас уже три недели. Когда они едут домой?
Тишина.
Из спальни донёсся телевизор. Там что-то взрывалось и кто-то кричал — мультик, наверное, хотя по звуку скорее боевик.
– Ну они же только устроились, – начал Дима.
– Когда, – повторила я.
Он смотрел в стол. Мял пальцами край скатерти.
Я вышла из кухни. Прошла в спальню, попросила детей выйти — они посмотрели на меня, почуяли что-то, вышли без разговоров. Дети вообще хорошо чувствуют, когда взрослые на краю. Взяла с полки папку. Вернулась на кухню, положила перед Димой.
– Вот договор купли-продажи. Вот выписка из ЕГРН. Видишь — собственник один. Я. Это значит, что я решаю, кто здесь прописан и кто здесь живёт. Я не пропишу Светиных детей. И я прошу тебя поговорить с сестрой о дате отъезда. Конкретной дате. Желательно на этой неделе.
Дима смотрел на папку. На меня. Опять на папку.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Светка появилась в дверях кухни — она, конечно, слышала всё. Стояла, прислонившись к косяку, руки скрещены. Лицо у неё было такое, будто это я сделала ей что-то плохое, а не она месяц жила в моей квартире и теперь хотела прописать сюда детей навсегда.
– Значит, вот так, – сказала она.
– Вот так, – согласилась я.
– Дима, ты слышишь свою жену?
Дима слышал. Дима сидел и молчал, и я видела, как в нём борются два желания — успокоить сестру и не злить меня. Я ждала. Я хорошо научилась ждать за эти годы.
– Свет, – сказал он наконец, – ну, может, правда... тебе в Курске надо было вопрос со школой решать. Там же тоже можно как-то.
Светка смотрела на него. Потом на меня. Потом опять на него.
– Понятно, – произнесла она. Тихо, с расстановкой. – Всё понятно.
Она ушла в комнату, которую занимала — наша бывшая кладовая, мы там поставили раскладушку, — и через десять минут оттуда начали доноситься звуки сборов. Выдвигались ящики. Что-то падало. Детские голоса — Ванька ныл, Лерка его шикала.
Я вымыла посуду. Протёрла плиту. Поставила чайник.
Они уехали на следующий день — вечером, на поезде. Светка со мной не попрощалась. Детям я дала с собой по шоколадке — они хорошие дети, дети тут вообще ни при чём. Ванька взял, Лерка взяла и вежливо сказала спасибо. Воспитанные. Это от мамы не передалось.
Дима был расстроен неделю. Ходил тихий, вздыхал. На восьмой день я сварила его любимый гороховый суп, и он как-то оттаял, и мы поговорили нормально, по-человечески. Я ему объяснила ещё раз — про прописку, про права несовершеннолетних, про то, что это не про жадность, а про элементарную безопасность. Он слушал. Кажется, даже услышал.
Светка написала через месяц — коротко, что устроила детей в школу по месту фактического проживания, всё решилось. Не извинилась, конечно. Ну и ладно.
Я сижу сейчас в своей кухне. Снег за окном уже стаял, пришла оттепель. Занавески мамины висят, покачиваются от батареи. Тихо. Холодильник гудит ровно, монотонно — я этот звук люблю, он означает, что всё спокойно.
На столе чашка чая. Льняное полотенце на крючке.
Всё моё. Всё на месте.