«Семья для него не существует. Он приходит сюда как в гостиницу сменить бельё, пообедать и поспать», - так младший брат Виталий описывал домашние привычки Антона Макаренко.
Странные слова о человеке, который потом посвятит всю жизнь воспитанию чужих детей. Ещё страннее то, что написаны они были во Франции, куда Виталий бежал с остатками Белой армии, оставив на родине беременную жену.
Девочку, родившуюся без отца, вырастит именно Антон.
Но до Франции были Белополье и Кременчуг, тихая железнодорожная жизнь и семья старого уклада.
Отец начинал день с молитвы перед образами, а мать, если верить Виталию, обладала тем таким складом ума, что любой, немного пообщавшись с ней, замечал что-то нелепое.
Были два брата. Старший, Антон, родился болезненным и недоношенным, носил очки с детства, за что получал от сверстников сполна. Младший, Виталий, был моложе на семь лет, рос крепышом, бойким и деятельным.
По воспоминаниям Виталия, у старшего брата была феноменальная память, тот мог за неделю перечитать столько, сколько иному хватило бы на полгода.
Отец, Семён Григорьевич, занимал должность мастера малярного цеха при вагонных мастерских (позднее, в советских биографических справочниках, его задвинут до «простого рабочего», потому что пролетарское происхождение ценилось выше правды), получал на дом газету и журнал «Нива», подшивки бережно хранил по годам. Семья читающая, но небогатая.
И вот что любопытно, читатель. Позже, когда Антон прославится на весь мир, советские энциклопедии вычеркнут из его биографии не только должность отца, но и самого Виталия. Будто младшего брата не было, будто не существовало сестёр, которых было три, и все угасли в детстве. И не было никакой семейной драмы.
Но она была, и ещё какая.
Антон в 1914-м поступил в Полтавский учительский институт, три года штудировал педагогику и в 1917-м вышел с золотой медалью. Виталий шёл совсем другой дорогой. Он закончил кременчугское реальное училище, а летом 1915-го попал под мобилизацию. Четыре месяца ускоренного курса в Чугуевском военном училище, получил прапорщика и отправился в окопы.
Потом был Брусиловский прорыв, четыре пулевых и осколочных ранения, офицерский орден.
Младший Макаренко воевал отчаянно. Антон в это время учительствовал.
Империя рассыпалась, и на короткий промежуток с 1917 по1919 годы братья снова сошлись. Оба устроились преподавателями в Крюковское высшее начальное училище.
Антон вёл свои часы, а Виталий, на правах фронтового офицера, по собственной инициативе добавил в школьный обиход строй, марш под духовой оркестр, армейскую дисциплину на уроках гимнастики.
Немецкий макаренковед Хиллиг позже установил, что военную игру в воспитании детей заложил в голову старшего брата именно Виталий. Антон оценил и запомнил. Через год эти приёмы лягут в основу его системы.
Но до этого было ещё далеко, потому что в июне 1919-го началось то, что разделило братьев навсегда.
Политические преследования нарастали. Виталий, бывший офицер, скрывался, месяц скитаясь по окрестным полям. Когда Добровольческая армия взяла Кременчуг, он вступил в её ряды. Служил в Крюковской контрразведке (кому-то это покажется зловещим, но после фронтовых ранений он просто не годился для строевой). Когда белые покатились на юг, Виталий в ноябре 1919-го пробился в Харьков и записался пулемётчиком на бронепоезд «Генерал Марков».
Потом было отступление через весь юг, Крым, набитые до отказа пароходы, галлиполийский лагерь. Жену Виталий пытался увезти, но в давке у теплушек она отстала от состава. В России осталась беременная женщина. Через несколько месяцев родилась дочь, которую назвали Олимпиадой.
Отца своего она не увидит никогда.
Читатель, надеюсь, простит мне отступление, но без него не понять главного, того, что Виталий Макаренко не был ни злодеем, ни предателем. Он был поручиком, которого революция поставила перед выбором, и он выбрал ту сторону, на которой стоял.
Антон остался на другой. Оба они были честны перед собой и за это заплатили.
А теперь вернёмся к Антону.
Осенью 1920-го его вызвали к заведующему полтавским губернским отделом народного образования.
— Слушай, Макаренко, - заговорил тот без предисловий. - Говорят, ты характером крут и ругаться горазд. Ну, так вот тебе дело по характеру. Нужна колония для дефективных.
Макаренко понял что от него требуется. Он выехал в местечко Трибы, в шести верстах от Полтавы. Там были пять кирпичных коробок на лесной поляне, ни мебели, ни посуды, из инструментов топор и лопата, и трое учителей, двое из которых женщины.
В декабре привезли первых шестерых воспитанников. Четверо из них были восемнадцатилетние, осуждённые за вооружённый грабёж, двое - за кражу. Щегольские сапоги, галифе, причёски последней моды. На детей они походили мало, скорее на молодых волков.
Макаренко потом писал, что первые месяцы он не спал от отчаяния. Воспитанники не слушались, смеялись в лицо, крали всё, что не было прибито гвоздями, а потом случилось ЧП.
— Сам иди руби, начальников тут много! - бросил ему колонист Задоров (так Макаренко его назвал в книге, настоящее имя - Павел Архангельский), когда педагог попросил нарубить дров.
Макаренко сорвался. Он размахнулся и ударил Задорова по щеке. Ударил сильно, потом схватил за шиворот, приподнял и ударил ещё раз.
«Случай с Задоровым достался мне дороже, чем самому Задорову», - признавался он.
Но воспитанники вдруг пошли рубить дрова, и с того дня что-то сдвинулось. Педагогическая наука позже назовёт это «методом взрыва».
Макаренко просто понял, что с этими ребятами нужно быть настоящим. Не нужно , общаясь с ними притворяться и читать нотации про «неполноценных». Он потом скажет, что дефективных детей не бывает, бывает дефективное отношение к ним.
Колонию назвали именем Горького. Пять лет спустя, в 1925-м, Макаренко решился написать самому писателю в итальянское Сорренто и получил ответ. Горький познакомился с отчётами о колонии и откликнулся. Переписка завязалась всерьёз, а летом 1928-го Горький сам приехал к колонистам и провёл среди них несколько дней.
Вот только Макаренко ещё не знал, что этот визит его не спасёт.
Тем временем в Париже Виталий Макаренко зарабатывал на жизнь фотографией. Он открыл художественное фотоателье, снимал парижских знаменитостей, одевался прилично и всю жизнь оставался своим в среде бывших марковцев-однополчан.
С 1922 года братья обменивались письмами через границу. Виталий позднее пересказывал одно из писем Антона по памяти, потому что оригиналы не уцелели: мать перебралась к нему, маленькую Олимпиаду (домашнее — Лиличку) он забрал к себе и растит.
Фактически Антон принял к себе и жену брата, и его ребёнка. Племянницу воспитывал как родную дочь, которой, впрочем, у него так и не появится.
Ближе к концу двадцатых переписку пришлось оборвать. Советская анкета с графой «имеются ли родственники за рубежом» означала приговор. Для сотрудника системы НКВД, куда Макаренко перешёл в 1927-м, это было вдвойне рискованно. Переписка оборвалась, и связь между братьями угасла.
А Антон строил. Коммуна имени Дзержинского под Харьковом, основанная в 1927-м, стала его вторым и самым дерзким проектом.
Сто пятьдесят коммунаров, бывших беспризорников и малолетних правонарушителей, не просто учились и работали. Они построили два завода. Сначала освоили выпуск электродрелей ФД-1, а в 1933–1934 годах коммунары дерзнули собирать фотоаппараты. Разобрали немецкую «Лейку» по деталям, скопировали, и через год первая партия камер «ФЭД» (Феликс Эдмундович Дзержинский) ушла в продажу.
Бывшие карманники и грабители собирали оптику! Оборот завода приближался к двенадцати миллионам рублей в год, прибыль полностью покрывала содержание коммуны и шла в казну.
Воспитанник Семён Калабалин (в «Педагогической поэме» он Семён Карабанов) попал в колонию после суда. Надзиратели советовали Макаренко не забирать его.
— Тебя, говорят, Семёном звать? - спросил Макаренко, когда подростка привели к нему в первый раз.
— Ну, Семёном, - ответил тот, не поднимая глаз.
— Вот это удача! Значит, мы с тобой почти тёзки, я-то Антон Семёнович.
Калабалин потом рассказывал, что его «подкупила» эта простота. Макаренко ещё и «голубчиком» его назвал (Калабалин по молодости принял ласковое слово за иностранное). Бывший колонист стал педагогом, продолжил дело учителя, воспитал более пятнадцати тысяч детей. Своего сына назвал Антоном.
А над самим Макаренко сгущались тучи.
Весной 1928-го прилетело сверху. Тогда Крупская выступила на VIII комсомольском съезде и разнесла макаренковскую систему, она назвала её порождением казарменщины и несовместимой с советским воспитанием.
Выступление напечатала «Правда», и машина закрутилась. На колонию обрушились проверка за проверкой. Макаренко отстранили от руководства, на него полетели доносы, его таскали на допросы, дважды дело шло к аресту.
Оба раза кто-то из друзей успевал шепнуть, и Макаренко срывался в Москву, потому что туда украинские ордера не дотягивались. Прикрывал его и человек посерьёзнее, нарком внутренних дел Украины Всеволод Балицкий. Только вот самого Балицкого репрессировали в 1937-м.
Макаренко перевели из коммуны на бюрократическую работу. В письме Горькому он жаловался, не скрывая горечи, что канцелярская служба не его стихия, он по ребятам тоскует отчаянно, а из коммуны его выдернули в июне, даже руки пожать хлопцам не дали.
В 1937-м Макаренко перебрался в Москву. Засел за книги, много выступал перед публикой, был награждён орденом Трудового Красного Знамени.
В феврале 1939-го написал заявление о приёме в партию (он так и не успеет получить партбилет). На дружеском вечере обронил двусмысленную фразу о Сталине. Недоброжелатели преподнесли это как выпад против советского строя. На Макаренко легла резолюция с одним-единственным словом, которое в те годы означало приговор.
Не скрою от читателя, что то, что произошло дальше, до сих пор вызывает споры.
Первого апреля 1939 года Антон Семёнович сел в пригородный поезд на станции Голицыно. Он ехал в Москву, вёз сценарий фильма на киностудию. В кармане пиджака, как выяснится позже, лежала повестка о явке в НКВД.
До Москвы он не доехал. На вокзале ему стало плохо, подбежавшие люди не смогли помочь. Врач, прибывшая в 10:43, констатировала острую сердечную недостаточность. Ему был пятьдесят один год.
Провожали педагога люди из Союза писателей, также пришли бывшие колонисты и коммунары. От управления народного образования и от властей не явился никто. Жена Галина Стахиевна, с которой они расписались в 1935-м, на проводы не пришла, ей врачи «не рекомендовали».
А потом Макаренко, которого при жизни преследовали, оказался куда удобнее для властей после ухода. Вдова учредила Комиссию по увековечиванию памяти. Лично готовила к печати все книги мужа, отбирала актёров для экранизации «Педагогической поэмы».
Из всех биографий вычеркнули брата, сестёр, отцовскую должность. «Великий советский педагог» должен был быть сыном простого рабочего и не иметь родни за границей.
Виталий Макаренко узнал о кончине брата через три дня, случайно, из заметки в парижской газете.
Он прожил ещё сорок четыре года. Состарился, проиграл фотоателье, перебрался в дом для престарелых в маленький городок Йер неподалёку от Тулона. В 1970-м его отыскали двое исследователей - западногерманский историк педагогики Гётц Хиллиг и французский славист Зигрид Вайц. Они уговорили семидесятипятилетнего эмигранта сесть за мемуары.
Результатом стала рукопись «Мой брат Антон Семёнович». Из неё исследователи узнали то, что в Советском Союзе тщательно скрывали. Оказалось, у Макаренко были сёстры, отец занимал должность цехового мастера (а вовсе не рядового маляра), да и младший брат внёс свой вклад в ту систему, которую впоследствии признают одной из самых результативных в мировой педагогике.
Чешский исследователь Либор Пеха, изучавший эти мемуары, заметил, что в тексте Виталия много противоречий, и в нём уживаются ревность к мировой славе старшего брата, эмигрантская обида на всё советское, но рядом, через строку, нежность и тепло юношеских воспоминаний.
Виталий Макаренко дожил свой век в Йере. Он скончался в возрасте восьмидесяти восьми лет.
Олимпиада, которую Антон воспитал как родную дочь, вышла замуж за поэта Сергея Васильева, а их дочь, внучатая племянница Антона Макаренко, стала знаменитой советской актрисой. Но носит фамилию отца, и зовут её Екатерина Васильева.