– Нина, ты же понимаешь, что Геннадий совсем один. Ему нужен уход. Настоящий, круглосуточный. Я уже всё решила: ты увольняешься, переезжаешь к нему и ухаживаешь. Это же не обсуждается.
Она сказала это между делом, не отрываясь от телевизора. Там шло какое-то ток-шоу, женщины кричали друг на друга, ведущий размахивал руками. Галина Петровна сидела в кресле — нашем кресле, в нашей гостиной, — и перекладывала пульт с колена на колено так, будто только что попросила меня принести стакан воды.
Я стояла у плиты и мешала суп. Деревянная ложка ходила по кругу, по кругу, по кругу. Картошка уже разварилась, морковь расползлась по дну кастрюли оранжевыми лоскутами. Пахло лавровым листом и чем-то пригорелым — я забыла убавить огонь, когда пошла открывать ей дверь двадцать минут назад.
Я продолжала мешать. Ложка стучала о дно ровно и глухо.
Геннадий — это брат Галины Петровны. Шестьдесят четыре года, инсульт три месяца назад, левая сторона не работает совсем. Живёт в однушке на другом конце города. Дети от первого брака давно уехали в другой регион и не звонят. Это я знала. Это всё, что я знала про Геннадия, потому что за восемь лет, пока я замужем за Олегом, мы виделись от силы четыре раза — на похоронах и на юбилее свекрови.
– Галина Петровна, – сказала я, не оборачиваясь, – у меня работа. У меня ипотека.
– Ну и что? Олег работает. Олег справится.
Олег. Мой муж, который зарабатывает тридцать пять тысяч в охране торгового центра и половину из них оставляет в барах с друзьями. Олег, который справится.
Я выключила плиту. Поставила ложку на подставку. Повернулась.
Галина Петровна смотрела на экран. На ней был новый кардиган — я видела такой в магазине напротив работы, восемь тысяч стоит. На ногах — домашние тапочки с помпонами, которые она всегда привозит с собой, потому что «у вас полы холодные». Рядом с креслом стояла её сумка, из которой торчал термос. Своё она всегда привозит с собой. Чужое берёт не спрашивая.
– Геннадий мне не родственник, – сказала я ровно. – Он ваш брат.
– Ты жена моего сына. Этого достаточно.
Она наконец посмотрела на меня. Взгляд усталый, немного обиженный — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли, что им не отказывают, и искренне не понимают, почему вдруг сейчас иначе.
– Нина, ну что за эгоизм. Человек парализован. Ему памперсы менять надо, переворачивать, кормить. Ты что, не человек?
– Я человек, – согласилась я. – Поэтому понимаю, что это работа сиделки. Профессиональной сиделки.
– Сиделки! – она почти засмеялась. – Знаешь, сколько они берут? Сорок тысяч в месяц! Откуда такие деньги?
Я не ответила. Я знала, откуда такие деньги. Я сама зарабатываю сорок две тысячи. Администратор в стоматологической клинике, восемь лет на одном месте. Восемь лет приходить к восьми утра, улыбаться пациентам, разбирать конфликты, вести запись, следить за расходниками, успокаивать тех, кто боится бормашины. Восемь лет, чтобы в итоге оказаться бесплатной заменой сиделки для человека, которого я едва знаю.
Я вышла из кухни, прошла в коридор, достала с верхней полки шкафа папку. Ту самую, зелёную, с завязками. Там лежали документы на квартиру.
Мне вспомнилось, как я её покупала. Это было шесть лет назад. Олег тогда только потерял очередную работу, и мы снимали комнату в коммуналке на троих с соседом, который по ночам смотрел футбол без наушников. Я тогда работала на полторы ставки, брала подработки — вела запись ещё в одной клинике по выходным. Два года я почти не покупала себе одежды. Ела дома, не ходила в кафе, отказалась от абонемента в фитнес, который очень хотела. Каждый месяц откладывала, записывала в тетрадку, смотрела, как цифра растёт.
Первоначальный взнос я собрала сама. Полностью сама. Олег тогда как раз устроился на новое место и сказал, что «скоро начнёт помогать». Ипотеку тоже оформили на меня — у него была подпорченная кредитная история. Я подписала, я плачу, я каждое первое число перевожу банку двадцать три тысячи и мысленно отсчитываю, сколько лет осталось.
Галина Петровна вошла следом. Она умеет ходить бесшумно — маленькая, лёгкая, в тапочках с помпонами.
– Ты что, документы принесла? Зачем?
– Просто напомнить, – сказала я. – Квартира моя. Ипотека моя. Работа моя. Никуда я не уволюсь.
Она помолчала. Потом вздохнула — длинно, театрально, так вздыхают, когда хотят, чтобы вздох был услышан и оценён.
– Я думала, ты другая. Я думала, в семье помогают друг другу.
– В семье — да, – согласилась я. – Геннадий мне не семья.
– Нина. – Голос стал тише, мягче. Это был другой регистр, я его знала. – Ты же понимаешь, что я не могу сама. У меня давление, у меня колени. Я бы рада, но физически не могу. А у Олега работа. Ты одна можешь.
– Потому что я женщина?
– Потому что ты дома сидишь!
– Я работаю полный день, – сказала я очень спокойно. – Пять дней в неделю. С восьми до шести.
– Ну и что, вечера же свободны. И выходные.
Я убрала папку обратно на полку. Закрыла шкаф. Вернулась на кухню, налила себе воды из фильтра, выпила стакан до дна. За окном шёл дождь — он начался ещё утром и не прекращался, мелкий, нудный, осенний. Асфальт во дворе блестел, как чёрный лак. По подоконнику стучало.
Когда я снова вышла в коридор, Галина Петровна стояла у тумбочки и смотрела в телефон. Писала кому-то. Пальцы двигались быстро.
– Олегу пишете? – спросила я.
Она не ответила. Убрала телефон в карман кардигана.
– Значит, Олегу, – сказала я.
Я зашла в спальню, закрыла дверь. Села на край кровати. За стеной бубнило ток-шоу, женщины всё ещё кричали, ведущий всё ещё размахивал руками. Где-то наверху топал ребёнок — соседи с третьего этажа, у них годовалый, он начинает ходить и всё время падает. Холодильник на кухне гудел низко и ровно.
Я взяла телефон и открыла мессенджер. Олег написал три минуты назад.
«Нин, мама говорит, ты отказываешься помочь с дядей Геной. Ты что, серьезно? Это же наша семья.»
Я перечитала дважды. Наша семья. Наша.
Потом пролистала чуть выше — там был наш разговор двухнедельной давности, когда я просила его наконец съездить в автосервис, потому что у машины стучит подвеска. Он ответил «ок» и больше не написал ничего. Машина до сих пор стучит.
Я вышла из спальни. Галина Петровна сидела обратно в кресле, телевизор работал.
– Галина Петровна, – сказала я, – я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не уволюсь. Я не буду ухаживать за Геннадием. Не потому что я жестокая. А потому что это не моя обязанность. Если у вас нет денег на сиделку — есть соцслужба, есть льготы для лежачих больных, есть фонды. Я могу помочь найти информацию. Но сама я этого делать не буду.
Она смотрела на меня. Долго.
– Ты пожалеешь, – сказала она наконец. Тихо, без интонации. Просто констатация.
– Возможно, – согласилась я. – Но сейчас я жалею только о том, что суп переварила.
Она встала. Взяла сумку с термосом. Сняла с вешалки плащ — медленно, с достоинством, ни разу не посмотрев на меня. Надела тапочки обратно в сумку, обулась в свои туфли. Открыла дверь.
– Я Олегу всё расскажу.
– Я знаю, – сказала я.
Дверь закрылась. Не хлопнула — закрылась тихо, что было почти хуже.
Я простояла в коридоре минуты три. Слушала, как затихают её шаги на лестнице. Шаги были лёгкие, быстрые — не старушечьи. Она вполне здорова, подумала я. Колени и давление появляются именно тогда, когда нужно что-то делать самой.
Потом я вернулась на кухню. Перелила суп в контейнер — не выбрасывать же. Вымыла кастрюлю, поставила на сушилку. Поставила чайник.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Я знала, что Олег напишет ещё. Или позвонит. И разговор будет длинный и неприятный, и он скажет «ты никогда не любила мою семью», и я скажу «твоя семья никогда не любила меня», и мы оба будем правы.
Чайник закипел. Я насыпала заварку, налила кипяток, подождала, пока настоится. За окном дождь всё шёл, не останавливаясь. Двор был пустой, только одна машина стояла у подъезда — чужая, незнакомая, с включёнными габаритами.
Я взяла кружку и встала у окна. Чай был горячий, почти обжигал губы, и я держала его двумя руками, грея ладони.
Завтра нужно позвонить в соцзащиту. Не ради Геннадия — ради себя. Чтобы знать, что я дала им адрес и номер, и больше это не моя забота. Ещё нужно записаться к юристу. Просто поговорить, просто понять, как всё устроено. Ипотека на мне, квартира на мне. Это важно знать чётко.
Олег напишет. Я отвечу. Мы поговорим.
А потом посмотрим.
Кружка согревала руки. Дождь стучал по подоконнику. Холодильник гудел.
Тихо было по-другому, чем раньше. Не пусто — а просто тихо.
А вы бы уволились ради чужого человека, которого едва знаете, — только потому что «так надо в семье»? Или граница всё-таки есть?