Телефон завибрировал ровно в восемь утра — как будильник, только хуже. Потому что будильник можно выключить.
— Катюша, ты завтракала?
— Мам, я только встала.
— Вот именно. Ирина вон говорит, что её Света встаёт в семь, делает зарядку и варит овсянку. Представляешь? Овсянку. А не кофе натощак, как некоторые.
Катя закрыла глаза и досчитала до трёх.
Ирина — это мамина подруга с работы. Света — её дочь, двадцать восемь лет, замужем второй год, живёт в соседнем районе, работает бухгалтером. Катя никогда не видела эту Свету в глаза, но знала о ней всё. Что она ходит в спортзал по вторникам и четвергам. Что у неё бежевые шторы в гостиной. Что она умеет делать суши дома, и муж её просто в восторге.
— Мам, я пойду умоюсь.
— Иди, иди. Только подумай над тем, что я сказала.
Над чем именно — Катя уже не помнила. Разговоры с мамой в последнее время сливались в один длинный монолог, в котором она сама была фоном, а Света из соседнего района — главным действующим лицом.
Нине Андреевне было шестьдесят один год, и она работала экономистом до самой пенсии, которую взяла полтора года назад. С тех пор у неё появилось много свободного времени и ещё больше наблюдений за жизнью дочери. Катя понимала: мама не со зла. Мама переживала. Но переживала как-то громко, настойчиво, с именами и примерами.
Катя работала иллюстратором. Рисовала обложки для небольшого издательства, иногда брала частные заказы. Денег хватало, работа нравилась. Жила она одна в съёмной однушке с большим окном на север — хороший свет, важно для работы. На подоконнике стояли три горшка с монстерами, на стене висел её собственный принт — лиса в зимнем лесу, — а диван был завален пледами, потому что она мёрзла и любила кутаться.
Маме всё это не нравилось.
— У тебя в квартире как в берлоге, — говорила Нина Андреевна, приезжая в гости и сразу же обходя комнату с видом ревизора. — Зачем столько подушек? Зачем эти джунгли на окне? Ирина говорит, у Светы евроремонт, всё белое, чисто, просторно. Вот это — жильё.
— Мама, я живу здесь, а не Света.
— Ну и что? Брать пример с хорошего — не грех.
Катя тогда промолчала. Она умела молчать — это был её способ не ссориться. Но молчание накапливалось, как вода в подвале: незаметно, пока не начинает подтапливать полы.
Всё усилилось весной, когда Ирина показала Нине Андреевне Светины фотографии со свадебной годовщины. Там была красивая скатерть, свечи, платье с открытыми плечами и улыбающийся муж рядом.
На следующий день мама позвонила Кате.
— Катюша, ты когда последний раз в платье ходила?
— Не помню. Наверное, на Новый год.
— Вот. А Света — вот, посмотри, я скину фото — она всегда выглядит как женщина. Ты же тоже можешь. У тебя фигура есть, надо просто одеваться правильно.
На экране появилась фотография незнакомой улыбающейся девушки. Катя долго смотрела на неё. Потом написала: «Мам, я не знаю эту девушку».
«Ну и что. Смотри не на неё, а на стиль».
Катя отложила телефон и вернулась к планшету. У неё был срочный заказ — лиса в осеннем лесу, другая, не та, что на стене. Она провела кистью по экрану и подумала, что ей нравится, как она одевается. Широкие брюки, льняные рубашки, иногда комбинезон. Ей было удобно. Ей было себя.
Но трещина уже пошла.
Не в отношениях — в том спокойствии, с которым она раньше отвечала на мамины звонки. Раньше она могла слушать вполуха и не принимать близко к сердцу. Теперь каждый разговор оставлял что-то — не обиду, нет. Скорее усталость. Ощущение, что её рассматривают как черновик, который надо переписать набело по чужому образцу.
Однажды мама приехала без предупреждения. Катя открыла дверь в старых джинсах и растянутой футболке — работала дома, никуда не собиралась.
Нина Андреевна вошла, огляделась, поставила на стол сумку.
— Я тебе кое-что привезла.
Из сумки появилось платье. Тёмно-синее, приталенное, с небольшим воротничком.
— Это Светино. Ирина сказала, она его почти не носила. Примерь.
Катя смотрела на платье. Платье смотрело на Катю.
— Мам.
— Примерь, говорю. Оно хорошее, немаркое, на работу ходить — самое то. А то ты на переговоры ездишь в своих балахонах, неудобно же людям смотреть.
— Людям неудобно?
— Ну, неловко. Ты же не студентка, ты специалист. Надо соответствовать.
— Я соответствую. Меня берут на заказы.
— Катюша, ну возьми, я же от чистого сердца. Ирина не чужой человек, и Света тоже хорошая девочка. Что ты, как будто я тебе что плохое предлагаю.
Катя взяла платье в руки. Подержала. Положила обратно на стол.
— Нет.
Мама подняла брови.
— Что значит нет?
— Значит, я не возьму. Мне не нужна чужая одежда.
Нина Андреевна смотрела на дочь долго — так, как смотрят на человека, который сказал что-то неожиданное и немного обидное.
— Гордость в тебе говорит, — произнесла она наконец. — Человек от чистого сердца, а ты нос воротишь. Ирина узнает — расстроится.
— Ирина сюда не приедет, — тихо ответила Катя. — Мама, я хочу, чтобы ты меня услышала. Не Свету. Меня. Я не хочу носить её платья, варить её овсянку и делать евроремонт в белых тонах. Мне хорошо так, как есть.
— Хорошо ей, — Нина Андреевна поджала губы. — Одна живёшь, в съёмной квартире, с этими твоими джунглями на окне. Мужа нет, детей нет. Хорошо, да.
Это было уже другое. Не про платье и не про овсянку.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от обиды, а от усталости. От того, что этот разговор шёл уже полтора года, и каждый раз по кругу, и каждый раз в конце появлялся этот аргумент — одна, без мужа, без детей, — как финальный довод, после которого ей полагалось устыдиться и согласиться.
— Я работаю, — сказала она ровно. — Я делаю то, что люблю. Я не несчастна.
— Ты просто не понимаешь ещё.
— Чего не понимаю?
— Что время идёт. Что надо устраиваться.
Катя закрыла глаза. Потом открыла.
— Мам, уходи, пожалуйста. Мне нужно работать.
Нина Андреевна забрала платье, застегнула сумку и вышла, не хлопнув дверью — что было почти хуже. Тихий уход с прямой спиной и поджатыми губами означал обиду долгую, основательную.
Катя вернулась к планшету. Лиса в осеннем лесу ждала. Но руки не шли — она сидела и смотрела в окно, где монстеры отбрасывали на подоконник тени, похожие на буквы незнакомого алфавита.
Случай произошёл через неделю, и Катя потом долго думала — было ли это совпадением или судьба умеет иногда подбирать нужный момент.
Она приехала к маме забрать зимние вещи из кладовки — свои, оставленные ещё с прошлого года. Нина Андреевна была не одна: на кухне сидела её давняя приятельница, тётя Зоя, полная женщина с громким смехом и привычкой говорить обо всём сразу.
— Катюша! — обрадовалась тётя Зоя. — Вот умница, приехала. А я как раз Нине жалуюсь — беда у меня с Лёшкой.
Лёша — её сын, тридцать два года, архитектор.
— А что случилось? — спросила Катя, присаживаясь.
— Да что случилось, всё ему не так! — тётя Зоя всплеснула руками. — Я ему говорю: посмотри на Колю Ермакова, сына Тани из нашего дома. Коля — вот молодец. И квартиру купил уже, и машина у него, и женился, и стрижётся нормально, не как художник какой-то. А Лёшка мой: "Мама, не надо мне про Колю". Грубит, дверью хлопает. Я же для него стараюсь!
Катя посмотрела на мать. Нина Андреевна слушала с сочувственным видом, кивала, подперев щеку рукой.
— Совсем не слушается? — спросила мама.
— Совсем! Я ему говорю, как Коля одевается — аккуратно, пиджак, брюки. А Лёшка ходит в каком-то рваном — он говорит, это дизайн такой. Дизайн! Я говорю, купи нормальные брюки, а он мне: "Мама, я сам знаю". Обидно до слёз.
Катя слушала и чувствовала странное, почти физическое ощущение — как будто смотришь в зеркало, которое показывает не тебя, а ситуацию вокруг.
— Тётя Зоя, — сказала она мягко. — А ваш Лёша, он архитектор?
— Архитектор, да. Хорошая профессия, только…
— А Коля Ермаков кем работает?
— Коля-то? — тётя Зоя на секунду замялась. — В автосервисе он, мастером. Хороший мастер, между прочим.
— То есть ваш сын проектирует здания, а вы хотите, чтобы он одевался как мастер из автосервиса и жил по его расписанию?
Тётя Зоя открыла рот. Потом закрыла.
— Я не то имею в виду, — начала она неуверенно. — Я просто…
— Я понимаю, что вы не со зла, — перебила Катя, всё так же спокойно. — Но когда вы говорите Лёше: "Будь как Коля" — вы как будто говорите ему: "Сам по себе ты недостаточно хорош". Это больно слышать. Даже если человек взрослый. Особенно если взрослый.
Повисла тишина. Тётя Зоя смотрела в чашку. Нина Андреевна не двигалась.
— Ладно, — пробормотала тётя Зоя. — Может, и правда я перегибаю.
Она засобиралась вскоре после этого, поцеловала Нину Андреевну и ушла. Дверь закрылась.
Мама долго молчала. Потом произнесла — тихо, без прежней уверенности:
— Ты специально это сделала.
— Да, — не стала отрицать Катя. — Я хотела, чтобы ты услышала себя со стороны. Ты слушала тётю Зою и осуждала её. А она делает ровно то же, что ты.
— Это разные вещи.
— Мама. — Катя посмотрела ей в глаза. — Когда ты привозишь мне чужое платье и говоришь, что мне надо быть другой — мне кажется, что ты любишь не меня. Ты любишь какую-то придуманную дочь, которая варит овсянку, носит приталенное и живёт в белой квартире. Но этой дочери нет. Есть я. И я — не черновик.
Нина Андреевна побледнела. Она смотрела на Катю долго, и что-то менялось в её лице — медленно, как меняется свет перед закатом.
Катя забрала вещи из кладовки и уехала.
Мама не звонила четыре дня.
На пятый позвонила сама — голос усталый, но ровный.
— Катюша. Я думала над тем, что ты сказала.
— И?
— И поговорила с Ириной. Рассказала ей всё. Она посмеялась — говорит, сама со Светой так же воевала, пока та замуж не вышла. Говорит, это у нас, матерей, болезнь такая.
Катя ничего не ответила. Ждала.
— Я, наверное, и правда перегнула, — произнесла Нина Андреевна, и в этих словах было что-то, чего Катя давно не слышала — не признание ошибки даже, а что-то меньшее и большее одновременно. Усилие. — Ты у меня одна. Я за тебя переживаю. Иногда это выходит боком.
— Я знаю, мам.
— Ты в воскресенье приедешь?
— Приеду.
— Я борщ сварю. Твой любимый, с фасолью.
— Договорились.
Катя положила трубку и посмотрела в окно. Монстеры стояли на подоконнике, зелёные и спокойные, и свет падал на них ровно так, как она любила — без теней, честно.
Она взяла планшет. Лиса в осеннем лесу ждала.
Катя улыбнулась и провела кистью по экрану.
Вопросы для размышления:
- Катя выбрала непрямой способ донести свою позицию — через зеркальную ситуацию с тётей Зоей. Как ты думаешь, это честный приём или всё же манипуляция?
- И есть ли разница между этими двумя вещами, когда человек защищает себя?
Советую к прочтению: