Неаполь, 1345 год
Герцогиня Санча Арагонская принимала просительниц в Зале нимф — небольшой комнате с фресками, где обнаженные девушки в виноградных листьях вечно плясали под кисти давно умершего мастера. Сама герцогиня давно разменяла пятый десяток, но сидела прямо, как пятнадцать лет назад, когда въезжала в Неаполь невестой.
— Ваша светлость, — камеристка присела в реверансе, — там пришли девушки.
— Пусть войдут.
Их было трое. Три красавицы из знатных неаполитанских семей, три претендентки на место фрейлин при дворе. Тонкие талии, длинные шеи, глаза, опущенные долу — само смирение. Герцогиня усмехнулась про себя. Она знала цену этому смирению.
— Подойдите.
Девушки приблизились, шурша парчой. От них пахло духами — слишком дорогими для их положения. Кто-то из матерей постарался, влез в долги, чтобы дочь благоухала, как придворная дама.
— Имена?
— Беатриче, ваша светлость, — первая присела в глубоком реверансе. Высокая, темноволосая, с тяжелым подбородком.
— Джованна, — вторая была полной противоположностью: светловолосая, хрупкая, с глазами, полными слез, готовых пролиться по первому поводу.
— Изабелла, — третья. Эта смотрела прямо, не отводя взгляда.
— Вы знаете, зачем вы здесь? — спросила герцогиня.
— Служить вам, ваша светлость, — ответили три голоса почти хором.
— Ложь. — Герцогиня поднялась с кресла. — Вы здесь, чтобы ловить моего сына.
В комнате повисла тишина.
Карл, герцог Калабрийский, наследник. Двадцати семи лет от роду, вдовец, красавец, поэт, мечта всех неаполитанских матерей. И главная головная боль его собственной матери.
— Ваша светлость, — начала Беатриче, — мы и не думали...
— Молчать. — Герцогиня шагнула к ней. — Я знаю ваш тип. Вы будете строить глазки, ронять платки, "случайно" оказываться в тех коридорах, где он гуляет. А когда забеременеете — побежите к папе, чтобы папа шел требовать справедливости.
— Мадре... — прошептала Джованна, и слезы действительно покатились по щекам.
— И ты, — герцогиня повернулась к ней, — с этими слезами. Думаешь, я не знаю, что такое женские слезы? Я сама плакала, когда надо было. Твои слезы — оружие, девочка. И оружие опасное.
Она остановилась перед Изабеллой.
— А ты молчишь.
— Я жду, когда вы закончите, ваша светлость.
— Смелая.
— Глупая, вы хотели сказать?
Герцогиня усмехнулась.
— Нет. Смелая. Глупые здесь долго не живут.
Она вернулась в кресло и жестом велела им садиться на скамью у стены.
— Я расскажу вам историю, — начала герцогиня. — Десять лет назад здесь была одна фрейлина. Катерина. Красивая, как майская роза. Умная, как змея. Мой сын тогда только овдовел, и Катерина решила, что она будет следующей герцогиней.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь девушек.
— Что вы сделали? — спросила Изабелла.
Герцогиня перевела на нее взгляд.
— Я отправила ее в монастырь. Не самый дальний, не самый страшный. Просто в монастырь. Она прожила там пять лет, а потом умерла от болезни. Ей было двадцать три года.
— За что? — выдохнула Беатриче.
— За то, что забыла простое правило, девочка. Я — мать. Мать, которая вырастила сына, выходила его в болезнях, не спала ночами, когда он болел, учила его ходить и говорить. А ты — чужая. И всегда будешь чужой. Пока я жива.
Дверь распахнулась.
— Матушка, вы звали меня?
В зал вошел Карл — высокий, темноволосый, с глазами, в которых еще горел мальчишеский задор. Увидев девушек, он на мгновение замер, и этого мгновения герцогине хватило, чтобы все понять.
Она видела, как его взгляд скользнул по Беатриче, задержался на Джованне, а потом встретился с глазами Изабеллы. И замер.
— Сын мой, — голос герцогини прозвучал как удар хлыста, — познакомься с новыми фрейлинами. Они будут жить во дворце. Присматривать за ними буду я. Лично.
Карл перевел взгляд на мать, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он знал этот тон. Он знал, что когда мать говорит так — лучше не спорить.
— Рад знакомству, — сухо сказал он и вышел, даже не взглянув на девушек еще раз.
Но герцогиня видела. Он взглянул. Он успел.
— Вы свободны, — бросила она девушкам. — Камеристка покажет ваши комнаты. Завтра в семь утра вы должны быть в моей молельне. Опоздание — увольнение.
Девушки встали, приседая в реверансах, и вышли гуськом. Изабелла задержалась на пороге, обернулась. Встретилась взглядом с герцогиней.
— Что-то еще? — холодно спросила та.
— Ничего, ваша светлость. Просто хотела сказать... вы правы. Насчет всего. Я действительно пришла сюда, чтобы поймать его. Но теперь я думаю, что, может быть, это он поймал меня.
И вышла, прежде чем герцогиня успела ответить.
---
Прошло три месяца.
Герцогиня наблюдала. Она была везде и нигде. Ее глаза смотрели из каждой тени, ее уши слышали каждый шепот.
Беатриче оказалась именно такой, как она думала — честолюбивой и расчетливой. Она пыталась подкараулить Карла в саду, но каждый раз на ее пути возникала камеристка с поручением от герцогини.
Джованна плакала каждую ночь — камеристки докладывали — и писала длинные письма матери с жалобами на строгость при дворе. Ее отправили домой через месяц — нервы оказались слишком слабыми для дворцовой жизни.
А Изабелла...
Изабелла вела себя безупречно. Она вставала раньше всех, ложилась позже всех, выполняла любые поручения с таким видом, будто это величайшая честь в ее жизни. Ни разу не оказалась в том же коридоре, что Карл. Ни разу не подняла на него глаза во время обедов.
Но герцогиня замечала. Как замирали ее руки, когда в комнату входил сын. Как чуть заметно менялось дыхание. Как она смотрела в окно, когда он проезжал верхом по двору.
И еще герцогиня замечала, как сын смотрит на нее.
Это было хуже всего.
Однажды ночью, когда дворец спал, герцогиня пришла в комнату Изабеллы.
— Одевайтесь, — сказала она. — Идем со мной.
Они вышли в сад. Ночь была холодной, осенней. Луна висела над морем, разбивая дорожку на воде. Герцогиня шла быстро, не оглядываясь, и Изабелла едва поспевала за ней.
— Здесь, — герцогиня остановилась у старого дуба. — Сюда мой сын приходит думать. Знаешь, о чем он думает?
— Не знаю, ваша светлость.
— О тебе. — Герцогиня резко обернулась. — Я мать. Я знаю.
Изабелла молчала.
— Я могла бы отправить тебя в монастырь, как ту, первую. Могла бы выдать замуж за какого-нибудь старика в деревне. Могла бы просто выгнать, опозорив на всю округу. Но я не сделаю этого.
— Почему? — голос Изабеллы дрогнул.
— Потому что он любит тебя. — Эти слова дались герцогине с трудом, будто она вытаскивала их из себя клещами. — Впервые в жизни он любит по-настоящему. Не как вдовец, ищущий утешения. Не как принц, развлекающийся с фрейлиной. А как мужчина, который нашел ту, без которой не может дышать.
Изабелла подняла на нее глаза. В лунном свете они блестели от слез.
— Я не делала ничего, ваша светлость. Клянусь вам. Я избегала его, я...
— Я знаю. Потому и не отправляю в монастырь.
Герцогиня подошла ближе и взяла ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
— Слушай меня внимательно, девочка. Ты выйдешь за него замуж. Да, ты слышала правильно. Я дам согласие, я уговорю его отца, я сделаю так, что весь двор примет тебя. Ты станешь герцогиней Калабрийской, а потом, может быть, и королевой.
— Я... я не понимаю...
— Ты родишь ему детей. Много детей. Ты будешь сидеть рядом с ним на официальных приемах и улыбаться, даже если тебе захочется плакать. Ты будешь терпеть его капризы, его любовниц, его дурное настроение. Ты будешь защищать его от врагов — внешних и внутренних. Ты станешь его щитом, его опорой, его второй кожей.
Герцогиня отпустила ее подбородок и отступила на шаг.
— А если ты сделаешь ему больно — я узнаю. Если ты изменишь ему — я узнаю. Если ты будешь плохой матерью его детям — я узнаю. И тогда никакой монастырь тебя не спасет. Я найду тебя, где бы ты ни была, и сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. Ты поняла меня?
Изабелла смотрела на нее, и в ее глазах не было страха. Только удивление — и благодарность.
— Я поняла, ваша светлость.
— Тогда иди. Завтра я объявлю о помолвке. А сейчас иди спать. Завтра у тебя будет длинный день.
Изабелла присела в реверансе и пошла к дворцу. На полпути обернулась.
— Ваша светлость?
— Что еще?
— Я сделаю его счастливым. Обещаю вам.
Герцогиня молчала долго. А потом, когда Изабелла уже скрылась в дверях, прошептала в темноту:
— Знаю, девочка. Потому и позволяю.
---
Свадьбу сыграли через месяц.
Герцогиня сидела в первом ряду и смотрела, как ее мальчик — ее кровиночка, ее единственный сын — надевает кольцо на палец той самой девушке, которую она три месяца назад готова была растерзать.
Изабелла поймала ее взгляд и чуть заметно улыбнулась. Без торжества. Без вызова. С благодарностью.
Герцогиня отвернулась к алтарю.
Она сделала правильный выбор. Сильная невестка — это лучше, чем слабая. Умная — лучше, чем глупая. Та, которая выдержит ее взгляд, выдержит и двор, и интриги, и все, что ждет впереди.
А ждало впереди многое. Войны. Болезни. Смерти. Герцогиня прожила достаточно, чтобы знать: счастье — это не навсегда. Это мгновения, которые нужно ловить и хранить.
— Объявляю вас мужем и женой, — провозгласил священник.
Карл повернулся к Изабелле и поцеловал ее — при всех, при матери, при всем дворе. Поцеловал так, будто они были одни на свете.
Герцогиня смотрела и впервые за много лет позволила себе улыбнуться.
Она вырастила сына. Она защитила его от глупых девчонок с пустыми глазами. Она нашла ему ту, которая станет ему не просто женой — соратницей, другом, опорой.
Мать сделала свое дело.
Теперь очередь была за ними.
---
Прошло двадцать лет.
Старая герцогиня лежала на смертном одре в той самой комнате с фресками, где когда-то принимала трех перепуганных девушек. Рядом сидела Изабелла — уже не та худенькая провинциалка, а величественная дама, мать пятерых детей, вдова, правящая герцогством за малолетством сына.
— Ты звала меня, матушка? — спросила Изабелла, беря ее за руку.
— Звала. — Голос герцогини был слабым, как шелест листьев. — Хочу сказать тебе... то, что не сказала тогда, в саду.
— Что?
— Я ошиблась в тебе.
Изабелла замерла.
— Я думала, ты будешь моей невесткой. А ты стала моей дочерью. — Глаза старой герцогини блестели от слез. — Ты выходила меня в болезнях. Ты родила мне внуков. Ты не сбежала, когда Карл умер, а осталась и спасла его дело. Ты сильнее меня, девочка.
— Нет, матушка. Я просто училась у вас.
— Ты научилась хорошо. Лучше, чем я надеялась.
Герцогиня закрыла глаза. Дыхание становилось реже.
— Матушка? — позвала Изабелла.
— Я здесь. Просто... отдыхаю. Ты иди. У тебя дела.
— Я останусь.
— Иди. — Глаза открылись на мгновение. — Ты нужна им. Моим внукам. Моему королевству. А я... я свое отжила.
Изабелла наклонилась и поцеловала ее в лоб.
— Спасибо вам, матушка. За все.
— За что? — прошептала герцогиня. — Я же хотела тебя сломать.
— Вы хотели меня проверить. И дали шанс. Это дороже всего.
Герцогиня улыбнулась — впервые по-настоящему за долгие годы.
— Иди, дочка. Иди.
Изабелла вышла. А старая герцогиня осталась одна, глядя в потолок, где вечно плясали обнаженные нимфы под кистью давно умершего мастера.
Она вырастила сына. Она сберегла его для любви. Она нашла ему ту, которая оказалась достойна.
Мать сделала все, что могла.
Теперь можно и уходить.