Анна проснулась оттого, что затекло плечо. Она лежала на продавленном диване на кухне, поджав ноги, укрытая старым шерстяным пледом, который пах нафталином и еще чем-то сладковатым, лекарственным — запахом свекровиной комнаты. Телефон показывал без четверти шесть. На улице было темно, хоть глаз выколи, и только фонарь во дволе бил желтым светом в незашторенное окно, высвечивая на столе грязную кружку и пустую пепельницу.
Анна села, растирая шею. Голова гудела, будто с похмелья, хотя она не пила ничего крепче чая. Она посмотрела на пепельницу и поморщилась. Внутри лежало три окурка. Ее окурки. Она бросила курить пять лет назад, когда они с Димой только начали встречаться. Он тогда сказал, что не переносит запах табака. И она бросила. Легко, словно и не курила никогда. А вчера, в час ночи, она нашла в ящике стола старую пачку «Винстона», которую Валентина Ивановна прятала от гостей, и выкурила половину, давясь и кашляя в ладонь, чтобы никто не услышал.
Она вспомнила вчерашний вечер, и в груди снова противно заныло.
Скандал разгорелся не на пустом месте. Он зрел уже неделю, с того самого момента, как Валентина Ивановна получила то письмо. Письмо пришло по электронной почте, Анна случайно увидела его на планшете свекрови, когда та попросила настроить ей «этот ваш интернет». Письмо было от тети Веры, сестры Валентины Ивановны. Тетя Вера жила в Германии, уехала туда еще в девяностые с каким-то немцем, и теперь, судя по письму, тяжело болела. Ей нужна была операция, дорогая, хорошая, а денег не хватало. Валентина Ивановна носилась с этим письмом три дня, всем его показывала, причитала, хваталась за сердце.
А вчера, за ужином, она наконец озвучила то, к чему вела.
— Дима, сынок, — начала она ласково, пододвигая к нему тарелку с жареной картошкой. — Надо бы нам с тобой поговорить. По-семейному.
Анна сразу напряглась. Когда свекровь говорила «по-семейному», это обычно означало, что сейчас будут решать что-то без нее, но в ее присутствии, чтобы она знала свое место.
Дима, уставший после работы, ковырял вилкой в тарелке и смотрел в телефон.
— О чем, мам?
— О Вере. Сестре моей. Ей операция нужна, вы же знаете. Двести тысяч евро. Представляете? — Валентина Ивановна всплеснула руками, браслеты на запястье жалобно звякнули. — Откуда у нас такие деньги?
Анна молчала. Она чувствовала, куда ветер дует.
— Мам, ты хочешь, чтобы мы помогли? — Дима отложил телефон и посмотрел на мать. — У нас есть небольшие накопления, на машину копили. Мы можем дать... ну, тысячу долларов, наверное.
Валентина Ивановна усмехнулась. Усмешка вышла нехорошая, снисходительная.
— Тысяча долларов, Дима. Там двести тысяч евро. Тысяча долларов — это смех.
— А что вы предлагаете? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Свекровь посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Она никогда не называла Анну по имени, если только не притворялась при гостях. Обычно она говорила «ты» или «она».
— Я предлагаю, — Валентина Ивановна отчеканила каждое слово, — поступить по-человечески. У меня есть квартира на Юго-Западе. Та, что я сдаю. Но если я ее продам сейчас, я останусь без копейки на старости. Это же моя пенсия, понимать надо.
— Так вы ее сдаете, у вас есть доход, — не выдержала Анна.
— Доход! — свекровь фыркнула. — Тридцать тысяч в месяц! Что на них сделаешь? А если я заболею? А если Дима заболеет? С этих тридцати тысяч мы не выживем. Нет, продавать ту квартиру — глупость.
— Тогда я не понимаю, — Анна положила вилку. — Откуда же взяться деньгам?
— А ты подумай, — Валентина Ивановна прищурилась. — Вы тут сидите, в трех комнатах, как баре. А Вера, можно сказать, умирает.
В комнате повисла тишина. Анна смотрела на мужа. Дима смотрел в тарелку.
— Вы предлагаете продать эту квартиру? — тихо спросила Анна. — Ту, в которой мы живем?
— А почему нет? — свекровь повысила голос. — Квартира моя! Я ее Диме прописала, это да, но я еще живая! Имею право распоряжаться!
— Квартира ваша, — кивнула Анна. — Но Димина тоже. И моя, между прочим, потому что мы в ней уже семь лет живем, ремонт делали, стены ломали, кухню новую ставили. Вы забыли?
— Ах, ремонт! — Валентина Ивановна вскочила из-за стола. — Да этот ремонт гроша ломаного не стоил! Ты мне еще скажи, что ты тут хозяйка!
— Мам, успокойся, — Дима поднял руки. — Давайте спокойно поговорим.
— А чего с ней спокойно говорить? — свекровь ткнула пальцем в Анну. — Она тут сидит, чужие деньги считает! Твоей матери, — она повернулась к Анне, — твоей матери, поди, деньги нужны? Или у нее все хорошо? Она, я слышала, дачу продала недавно?
— Моя мать здесь ни при чем, — голос Анны задрожал. — И дачу она продала, чтобы долги отца закрыть, вы же знаете.
— Знаю я одно, — Валентина Ивановна скрестила руки на груди. — Моей сестре нужна помощь. А ты мне тут про какую-то дачу рассказываешь.
Анна глубоко вздохнула, пытаясь удержать себя в руках. Она знала этот прием. Свекровь всегда переводила стрелки, цеплялась к мелочам, оскорбляла, лишь бы вывести из себя.
— Хорошо, — сказала Анна как можно спокойнее. — Давайте рассуждать логически. У вас есть вторая квартира. Если ее продать, вы получите примерно... ну, миллионов пять, наверное. Это почти те самые двести тысяч евро. Вы сможете помочь сестре и останетесь с деньгами. А эта квартира останется нам. Мы же не просим вас ее продавать для нас. Мы просим подумать о вашей же сестре.
Валентина Ивановна замерла. Она смотрела на Анну так, будто та ударила ее.
— Ты что мне предлагаешь? — голос свекрови упал до шипения. — Ты предлагаешь мне последнее отдать? Ту квартиру, которую я двадцать лет собирала?
— Но это же для сестры, — Анна развела руками. — Вы же сами говорите, она умирает.
— Не смей мне указывать! — взвизгнула Валентина Ивановна. — Я тебя спрашиваю: твоей матери нужны деньги?
— При чем здесь моя мать?
— А при том! — свекровь шагнула к ней. — Ты мои деньги считаешь, а свои небось прячешь! У тебя вон, работа хорошая, зарплата. Почему ты не предлагаешь свои накопления?
— Я предлагала, — Анна встала. — Дима сказал, мы можем дать тысячу долларов. Но вы же сказали, это смешно.
— Ах, смешно? — Валентина Ивановна усмехнулась. — А то, что ты тут хозяйкой себя возомнила, это не смешно? Квартира моя! Или ты забыла, чья это квартира?
— Я не забыла, — тихо сказала Анна. — Вы мне напоминаете об этом каждый день.
— Мам, хватит, — Дима попытался встать между ними, но свекровь отодвинула его плечом.
— Нет, пусть она скажет! Пусть скажет, почему она лезет в мои дела! Твоей маме нужны деньги? А я тут причем! Пусть продаст свою вторую квартиру, а в мой кошелек лезть не сумеет!
Анна смотрела на свекровь и видела перед собой не пожилую женщину, а чужого, злого человека. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто повернулась и ушла на кухню. Села на диван и просидела там до полуночи, глядя в одну точку. Дима не пришел. Свекровь громко хлопнула дверью своей комнаты.
А потом, в первом часу, Анна нашла ту пачку сигарет.
...
Утро было серым и тяжелым. Анна встала с дивана, налила в чайник воды и щелкнула кнопкой. Надо было собираться на работу. Надо было делать вид, что ничего не случилось.
Из коридора донеслись шаги. Валентина Ивановна, в халате и бигуди, прошла в ванную, демонстративно не глядя в сторону кухни. Через пять минут хлопнула дверь спальни. Вышел Дима.
Он остановился на пороге кухни, мял в руках ключи от машины. Под глазами у него были темные круги, видно, тоже не спал.
— Ань, — начал он тихо.
Анна молчала, глядя, как закипает чайник.
— Ты это... не принимай близко к сердцу. Мама переволновалась. У нее нервы.
— Нервы, — эхом повторила Анна.
— Ну да. Тетя Вера реально плоха. Она переживает. Ты же знаешь, она добрая, просто когда переживает, говорит лишнего.
— Добрая, — снова повторила Анна. Она повернулась к нему. — Дима, ты слышал, что она сказала? Она сказала, что моя мать должна продать свою квартиру. При чем здесь моя мать?
Дима отвел глаза.
— Ну, это она так... сгоряча.
— Сгоряча? — Анна повысила голос, но тут же осеклась, вспомнив, что стены тонкие. — Она всегда говорит сгоряча. Семь лет она говорит сгоряча. И ты всегда находишь ей оправдание.
Дима вздохнул, потер лицо ладонью.
— Ань, давай не сейчас. Мне на работу надо. Вечером поговорим, хорошо?
— О чем говорить? — Анна смотрела на него в упор. — О том, что она хочет, чтобы мы продали единственное жилье ради ее сестры? Или о том, что ты даже слова не сказал в мою защиту?
Дима молчал. Он смотрел в пол, на старый линолеум, который они постелили вместе четыре года назад.
— Она моя мать, — наконец выдавил он.
— А я кто? — спросила Анна. Голос ее дрогнул. — Я кто, Дима?
Он поднял глаза. В них была усталость и что-то похожее на раздражение.
— Ты моя жена. Но она мать. Не заставляй меня выбирать.
Анна усмехнулась горько.
— Ты уже выбрал. Ты всегда выбираешь.
Дима ничего не ответил. Он развернулся и вышел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Анна осталась одна на кухне. Чайник закипел и выключился сам. Она стояла, глядя на пустую дверь, и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота.
Из комнаты свекрови доносился запах жареного лука — Валентина Ивановна готовила себе завтрак, напевая что-то под нос. Она всегда напевала, когда чувствовала свою победу.
Анна медленно села обратно на диван. Мысли путались. Она вспомнила, как они с Димой въезжали сюда семь лет назад. Какие у них были планы. Они хотели накопить на свою квартиру, но каждый раз что-то случалось — то машина ломалась, то свекрови нужны были деньги на лечение (тогда тоже было срочно и жизненно важно), то Димина работа прогорала. А теперь Валентина Ивановна хотела продать и эту крышу над головой.
В кармане халата завибрировал телефон. Анна достала его — сообщение от мамы: «Доченька, как ты? Мы с папой собрали тебе банку варенья, смородинового, твоего любимого. Забери на выходных, если сможешь. Целую».
Анна смотрела на экран, и глаза защипало. Мама никогда не просила денег. Мама сама помогала, как могла, хотя у них с отцом пенсия была смешная. А здесь, в этой квартире, ее называли чужой, лезли в кошелек, считали каждую копейку.
Она набрала ответ: «Спасибо, мам. Обязательно приеду. Люблю».
И вдруг поняла, что ни за что не даст свекрови продать эту квартиру. Не потому, что она ей нужна. А потому, что это принцип. Потому что если она сейчас промолчит, то будет молчать всю жизнь.
За стеной Валентина Ивановна запела громче.
Анна встала, вылила остывший чай в раковину, взяла сумку и пошла собираться на работу. Она решила, что сегодня же вечером поговорит с Димой еще раз. Серьезно. Без криков. И если он опять выберет мать... Она не знала, что тогда. Но знала одно: так дальше жить нельзя.
Уже у двери она обернулась и посмотрела на кухню. На стол, на пепельницу с окурками, на плед, брошенный на диване. Семь лет она здесь хозяйничала, мыла, чистила, варила. А для свекрови так и осталась чужой.
Она вышла в подъезд, захлопнув дверь, и по лестнице спустилась вниз, навстречу серому утру и новой рабочей неделе. И только на улице, вдохнув холодный воздух, она поняла, что так и не позавтракала. Впрочем, есть все равно не хотелось.
Прошло три дня. Три дня тягучих, как смола, и серых, как ноябрьское небо за окном. Анна жила на автомате: работа, дом, работа. Дома она старалась появляться так, чтобы минимально пересекаться со свекровью. Уходила в свою комнату, закрывала дверь и сидела в телефоне, делая вид, что очень занята. Валентина Ивановна делала вид, что Анны не существует. Дима метался между ними, как неприкаянный, но каждый вечер уходил в гостиную смотреть телевизор с матерью.
В пятницу вечером Анна вернулась с работы позже обычного. В маршрутке застряла в пробке, намотала километр пешком по лужам, промочила ноги и ужасно замерзла. Ей хотелось только одного: залезть в горячую ванну, выпить чаю и лечь спать.
Но едва она открыла дверь, из прихожей услышала голоса. Дима и Валентина Ивановна говорили на кухне, негромко, но оживленно. Анна разулась, повесила пальто и, прежде чем пройти в комнату, замерла у двери. Она не подслушивала специально, просто голоса звучали так, будто обсуждали что-то важное.
— Я тебе говорю, надо решаться, — убеждала свекровь. — Время не ждет. Вера звонила, ей хуже.
— Мам, я понимаю, — устало отвечал Дима. — Но как мы это сделаем? Анна же против.
— А кто ее спрашивает? — голос Валентины Ивановны стал резче. — Квартира чья? Твоя. Вернее, моя, а тебе прописана. Ты хозяин или кто?
— Я хозяин, но...
— Вот и действуй как хозяин. Поговори с ней по-мужски. Скажи, что так надо. Что тетя Вера умирает. Неужели она такая бессердечная, что откажет умирающей?
Дима молчал. Анна стояла в прихожей, прижимая к груди сумку, и чувствовала, как внутри закипает глухая злоба. Она уже хотела войти и все высказать, но в этот момент Валентина Ивановна заговорила снова, и голос ее звучал иначе — мягко, вкрадчиво.
— Ты на работе как, сынок? Не выгоняют еще?
— Мам, не начинай.
— А что не начинать? Я мать, я за тебя переживаю. Ты сам говорил, что там сокращения. Если что, нам же вместе выживать. А с этой квартиры мы бы хорошие деньги выручили. Купили бы две маленькие — тебе отдельно, мне отдельно. Или, знаешь, я присмотрела один домик на озере, недалеко от города. Долю там можно взять. Воздух, тишина. Я бы внуков нянчила.
— Мам, нет у нас внуков.
— Так будут! — убежденно сказала Валентина Ивановна. — Вы еще молодые. Просто Анна твоя все на работе сидит, вот и не получается. А там, на природе, глядишь, и расслабится, одумается.
Анна не выдержала. Она шагнула на кухню, громко ступая, чтобы они поняли — она здесь, она все слышит.
— Добрый вечер, — сказала она ровно.
Дима вздрогнул и дернулся, будто его застукали за чем-то постыдным. Валентина Ивановна и бровью не повела. Сидела себе, пила чай с вареньем, блюдечко на пальчике держала.
— А, явилась, — протянула она. — Есть будешь? Там котлеты в холодильнике.
— Спасибо, не хочу.
Анна прошла к плите, налила себе чайник, поставила на огонь. Свекровь и муж молчали. Тишина была тяжелой, давящей.
— Мы тут с мамой обсуждали, — наконец подал голос Дима. — По поводу тети Веры.
— Я слышала, — Анна повернулась к ним. — И что вы решили?
— Ничего мы не решили, — быстро сказал Дима.
— Решили, решили, — перебила Валентина Ивановна. — Просто думаем. Дима, скажи ей.
Дима заерзал на стуле.
— Ань, мы правда думаем. Мама предлагает квартиру продать. Но не прямо сейчас, а так, присмотреться. Может, и правда, легче будет.
— Легче? — Анна посмотрела на мужа. — Кому легче? Тете Вере? Или твоей маме?
— Мне, мне легче! — Валентина Ивановна вдруг повысила голос. — Мне, между прочим, сестра родная! Я ночами не сплю, все думаю! А ты тут стоишь, как каменная!
— Я не сплю ночами, потому что вы на кухне до полуночи шепчетесь, — отрезала Анна.
Дима поднялся, встал между ними.
— Хватит! Обе хороши. Ань, давай вечером поговорим, а?
— Мы уже говорили, — Анна взяла закипевший чайник. — Я ничего не имею против того, чтобы помочь тете Вере. Но продавать единственное жилье, в котором мы живем — это безумие. У твоей матери есть квартира. Пусть продаст ее. Тетя Вера ее сестра, не моя.
— У меня та квартира — единственный доход на старость! — взвилась свекровь. — Я что, по миру пойду?
— А мы, значит, пойдем? — Анна обернулась. — Мы с Димой, значит, можем по миру идти?
— Вы молодые, заработаете!
— На что заработаем? — Анна уже не сдерживалась. — Вы Диму своего видели? Он с работы приходит — глаз не открывает. У них там сокращения, вы же сами сказали. А если его уволят? Где мы будем жить? На улице?
Дима дернулся, будто его ударили.
— Ань, зачем ты при всех...
— А что «при всех»? — Анна повернулась к нему. — Это тайна? Твоя мать должна знать, в каком положении мы находимся. Или вы там только дом на озере обсуждали, а реальность не замечаете?
Валентина Ивановна вдруг странно посмотрела на сына.
— Сокращения? Ты не говорил.
— Ну, мам, это пока не точно...
— Не точно! — передразнила Анна. — Уже пол-отдела сократили, а у него «не точно». Дима, проснись.
Она схватила кружку и вышла из кухни, громко хлопнув дверью. В комнате она села на кровать и уставилась в стену. Руки тряслись. Она понимала, что сорвалась, но остановиться не могла. Слишком много накопилось.
Через минуту дверь скрипнула. Вошел Дима.
— Ань, — тихо позвал он.
— Уйди.
— Ну, Ань...
— Я сказала, уйди.
Он постоял, помялся и вышел. Анна слышала, как он прошел на кухню, как они с матерью зашептались снова. Потом хлопнула дверь в комнату свекрови, и в коридоре стало тихо.
Анна сидела в темноте и смотрела в окно. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли, и в их мутном свете дворовые фонари казались размытыми желтыми пятнами.
Утром в субботу Анна проснулась рано. Дима еще спал, свекровь, судя по тишине, тоже. Анна оделась по-быстрому, взяла сумку и вышла, не позавтракав. Она решила съездить к маме, забрать то варенье и заодно проветриться.
Мама жила в старом районе, в хрущевке на четвертом этаже. Анна ехала в маршрутке и думала о том, что, наверное, не надо рассказывать матери о скандалах. Только расстраивать. Но когда она увидела маму — маленькую, сухонькую, в старом фартуке, с радостной улыбкой — она поняла, что не сдержится.
— Доченька! — мама обняла ее у порога. — Проходи, проходи! А я как раз пирожков напекла. С капустой, твои любимые.
Анна разулась, прошла на кухню. Все здесь было знакомо до мелочей: старенький холодильник, который гудел громче, чем надо, выцветшие занавески, календарь на стене с видами природы. Мама суетилась у плиты, наливала чай, доставала варенье.
— Ну, рассказывай, как ты? — спросила она, садясь напротив.
— Нормально, мам.
— А по глазам вижу — не нормально. Что случилось?
Анна молчала, крутила в руках чайную ложку. А потом, сама не заметив как, выложила все. Про тетю Веру, про деньги, про скандал, про то, как свекровь предложила продать их квартиру, про Димино молчание.
Мама слушала внимательно, не перебивая. Только когда Анна закончила, она вздохнула и погладила ее по руке.
— Тяжело тебе, дочка.
— Мам, я не знаю, что делать. Он меня не слышит. Он только мать свою слышит.
— А ты не пробовала с ней поговорить? Не ругаться, а поговорить? — осторожно спросила мама.
— Пробовала. Бесполезно. Она считает, что я чужая и лезу не в свое дело. А квартира ее, она имеет право.
Мама помолчала, потом встала, достала из шкафа банку с вареньем, поставила на стол.
— Ты знаешь, дочка, я вот что думаю. Квартира-то та, где вы живете, она не всегда Валентины была. Мне когда-то соседка ваша, баба Нюра, рассказывала. Она же там с незапамятных времен живет.
Анна насторожилась.
— А чья же она была?
— Отца Диминого. Он, говорят, квартиру эту получил, когда еще с Валентиной жил. А когда ушел, оставил все ей и сыну. Но документы, говорят, там темные. Баба Нюра — она старожил, все помнит. Ты бы поговорила с ней.
Анна смотрела на мать и чувствовала, как внутри шевелится что-то похожее на надежду.
— А откуда баба Нюра знает?
— Так они же дружили когда-то. Она и Диминого отца помнит, и скандалы их. Говорит, Валентина мужа из дома выжила, одна квартиру отсудила. И невестку первую тоже выжила.
— Какую невестку? — Анна даже подалась вперед.
— А ты не знала? — мама удивилась. — У Димы до тебя жена была. Света, кажется. Недолго они прожили, года два. Валентина и ее выжила. Говорят, она вообще ни одной женщины рядом с сыном не выдерживает. Ревнует.
Анна откинулась на спинку стула. Новость была ошеломляющей. Дима никогда не рассказывал о первом браке. Ни разу за семь лет.
— Ты уверена, мам?
— Баба Нюра врать не будет. Она, знаешь, все про всех знает. Ты сходи к ней, поговори. Она добрая, подскажет.
Анна задумалась. Она вспомнила бабу Нюру — маленькую сухонькую старушку с первого этажа, которая вечно копалась в палисаднике и кормила бездомных кошек. Анна всегда здоровалась с ней, но никогда не разговаривала подолгу.
— Схожу, — решила она. — Спасибо, мам.
— Да не за что, дочка. Ты держись. И помни: у тебя тоже характер есть. Не давай себя в обиду.
Они еще посидели, попили чай с пирожками. Мама расспрашивала о работе, о здоровье, о планах. Анна отвечала односложно, но на душе стало немного легче. К вечеру она поехала обратно, везя с собой банку варенья и тяжелые мысли.
...
В понедельник Анна специально вышла из дома пораньше. Ей хотелось застать бабу Нюру до работы. Она спустилась на первый этаж и позвонила в дверь с облупившейся краской.
Долго не открывали. Анна уже хотела уйти, когда за дверью послышалось шарканье, и щелкнул замок.
— Кто там? — донесся старческий голос.
— Баба Нюра, это Анна, с четвертого этажа. Соседка ваша.
Дверь приоткрылась. В щели показалось сморщенное лицо с живыми, любопытными глазами.
— Анюта? Чего случилось?
— Баба Нюра, можно поговорить? У меня к вам дело.
Старушка посторонилась, впуская. Квартира у бабы Нюры была маленькая, тесная, заставленная старой мебелью. Пахло кошками и сухой травой.
— Проходи, не стесняйся. Чай будешь?
— Спасибо, я на работу скоро. Я на минутку.
Они сели на скрипучий диван. Баба Нюра смотрела выжидающе.
— Вы давно здесь живете? — начала Анна.
— Ой, давно, милая. Еще с восьмидесятых. Всех помню, всех знаю.
— И Валентину Ивановну с четвертого этажа знаете?
Баба Нюра усмехнулась, покачала головой.
— Валентину? Как не знать. Стерва еще та, прости господи.
Анна удивилась такой прямолинейности.
— А что вы про нее знаете?
— Да все знаю. Она же сюда с мужем въехала, с Диминым отцом. Хороший мужик был, работящий. А она его изводила. Все ей было не так. То денег мало, то он мало зарабатывает, то поздно приходит. Он и ушел в конце концов. Квартиру ей оставил, сыну. А сам — ищи ветра в поле.
— А квартира, значит, его была?
— Его, его. По распределению дали, он на заводе работал. А она потом все переоформила, пока он добрый был. Или подделала что — не знаю. Темное дело.
Анна слушала, затаив дыхание.
— А про первую жену Димы вы знаете? Свету?
Баба Нюра оживилась, глаза заблестели.
— Светочку? Как не знать. Хорошая девочка была, тихая. Только слабенькая. Валентина ее быстро сжила. Тоже, как тебя, пилила, пилила. И деньги требовала, и квартиру ту, где они жили, все на себя переписать хотела. Света не выдержала, ушла. Дима тогда сильно переживал, пил даже. Но мамку не бросил. Куда он от нее денется?
— А Света сейчас где?
— А кто ж ее знает? Уехала куда-то. Говорили, замуж вышла, ребенка родила. Счастлива, наверное. От Валентины подальше.
Анна помолчала, переваривая услышанное.
— Баба Нюра, а документы какие-нибудь остались? Ну, на квартиру?
— Документы? — старушка задумалась. — У отца Диминого, наверное. Он, слышала, живой еще. Где-то в области живет, в частном доме. Если найдешь его, он, может, и расскажет. Только Валентина его и на порог не пускает.
— А как его найти?
— Ой, милая, не знаю. Фамилию, поди, помнишь? Они все Демидовы. Имя? Кажись, Николай. Да, точно, Николай Петрович. Он на заводе работал, инструментальном. Может, в архивах найдешь?
Анна поблагодарила бабу Нюру и вышла. На улице она глубоко вздохнула, пытаясь уложить в голове все, что узнала. Получалось, что свекровь не просто жадная старуха, а человек, который уже не раз таким образом избавлялся от неугодных. И Дима — не просто маменькин сынок, а жертва обстоятельств, которого с детства приучили бояться мать.
Весь день на работе Анна думала об этом. К вечеру она приняла решение: надо найти Николая Петровича. Надо узнать правду.
Она пришла домой поздно. Дима сидел в гостиной с матерью, смотрели какой-то сериал. Анна поздоровалась и прошла в комнату. Достала ноутбук, открыла поиск. Набрала: «Демидов Николай Петрович, завод инструментальный». Ничего конкретного не нашлось. Тогда она зашла в социальные сети, начала искать по группам бывших работников завода. Потратила часа два, но безрезультатно.
Дима зашел в комнату, когда она уже ложилась спать.
— Ты чего так поздно? — спросил он, раздеваясь.
— Работа, — коротко ответила Анна.
Он лег рядом, повернулся к ней, попытался обнять. Анна замерла.
— Ань, может, хватит дуться? — тихо спросил он.
— Я не дуюсь. Я думаю.
— О чем?
— О нас.
Дима вздохнул, убрал руку.
— Давай завтра поговорим. Я устал.
— Завтра, — согласилась Анна.
Но завтра не наступило. Вернее, наступило, но разговора не получилось. Дима ушел на работу рано, Валентина Ивановна весь день торчала на кухне, и Анна не решалась при ней обсуждать что-то серьезное. А вечером случилось то, что перевернуло все.
Она вернулась с работы пораньше, часов в шесть. В квартире было тихо. Она разулась и вдруг услышала голос свекрови. Та говорила по телефону, видимо, не слышала, как хлопнула дверь. Говорила тихо, но отчетливо.
— Да все хорошо, Веруня, не переживай. Главное, ты молчи, договорились? Какая Германия? Никто не узнает. А операция... какая операция, ты что? Просто нам надо, чтобы они поверили. Деньги нужны. Дима квартиру продаст, я тебе долю выделю, обещаю. Нет, она ни о чем не догадывается. Эта дура верит во все. Главное, ты из дома не выходи, пока все не утрясется. Да, я сказала, что ты в Германии. Поняла? Ну все, целую.
Анна стояла в прихожей, не в силах пошевелиться. Кровь стучала в висках. Никакой Германии не было. Никакой больной тети Веры. Был спектакль, разыгранный для нее и для Димы. Свекровь просто хотела выманить у них квартиру.
В этот момент из кухни вышла Валентина Ивановна с телефоном в руке и замерла, увидев Анну.
На несколько секунд повисла мертвая тишина. Они смотрели друг на друга, и в глазах свекрови мелькнуло что-то, чего Анна никогда раньше не видела — страх.
Но длилось это мгновение. Валентина Ивановна быстро взяла себя в руки, натянула привычную маску надменности.
— Ты чего тут стоишь, как статуя? — спросила она. — Напугала до смерти.
— Я все слышала, — тихо сказала Анна.
— Что ты слышала? — свекровь побледнела.
— Про Веру. Про то, что никакой Германии нет. Про деньги.
Валентина Ивановна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Анна не дала.
— Дождитесь Диму, — сказала она. — При нем и поговорим.
И, не раздеваясь, прошла в комнату, закрыла дверь и села ждать. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. За дверью было тихо. Свекровь не шевелилась. Ждала вместе с ней.
Анна смотрела на часы. Стрелки ползли медленно. Дима должен был прийти через час. Или через два. Она не знала. Она знала только одно: после сегодняшнего разговора жизнь уже не будет прежней. Ни для нее, ни для Димы, ни для Валентины Ивановны.
За окном темнело. В комнате стало совсем темно, но Анна не зажигала свет. Она сидела в кресле, сжимая в руках телефон, и ждала.
Дверь хлопнула ровно в восемь. Анна вздрогнула и вскочила с кресла. Сердце колотилось где-то в горле. Она выдохнула, заставила себя успокоиться и вышла в коридор.
Дима вешал куртку на крючок, чему-то улыбался своим мыслям. Увидев Анну, улыбка сползла.
— Ты чего такая бледная? — спросил он. — Случилось что?
— Случилось, — Анна говорила тихо, но твердо. — Раздеться не хочешь? Разговор есть.
Из кухни бесшумно выплыла Валентина Ивановна. Лицо у нее было напряженное, но она старательно изображала спокойствие.
— Чего в коридоре стоять? — сказала она. — Проходите на кухню. Я ужин согрела.
— На кухню так на кухню, — согласилась Анна. — Там и поговорим.
Они прошли на кухню. Анна села у окна, Дима напротив, свекровь застыла у плиты, скрестив руки на груди. В маленькой кухне стало тесно и душно.
— Ну? — Дима смотрел на жену с нарастающим беспокойством. — Что случилось?
Анна перевела взгляд на свекровь. Та смотрела в сторону, но было видно, как ходят желваки под тонкой кожей.
— Я сегодня пришла пораньше, — начала Анна. — Часов в шесть. В квартире было тихо, я думала, никого нет. Разделась и тут услышала, как твоя мама разговаривает по телефону.
— Ну и что? — Дима пожал плечами. — Мама имеет право разговаривать.
— Имеет, — кивнула Анна. — Только разговор был интересный. Она говорила с тетей Верой.
Валентина Ивановна дернулась, но промолчала.
— И что? — Дима не понимал.
— А то, что тетя Вера, оказывается, вовсе не в Германии. И никакой операции ей не нужно. Они с твоей мамой всё придумали.
Дима уставился на Анну, потом перевел взгляд на мать.
— Мам?
Валентина Ивановна всплеснула руками.
— Дима, ты слышишь? Ты слышишь, что она говорит? Она с ума сошла! Я с Верой разговаривала, она в Германии, она болеет! А эта... эта... — она ткнула пальцем в Анну, — она врет! Хочет нас поссорить!
— Я не вру, — Анна достала из кармана телефон. — Я записала разговор.
Она нажала на экране, и из динамика полился голос свекрови, приглушенный, но отчетливый:
«Да все хорошо, Веруня, не переживай. Главное, ты молчи, договорились? Какая Германия? Никто не узнает. А операция... какая операция, ты что? Просто нам надо, чтобы они поверили...»
Дима слушал, и лицо его менялось. Сначала недоверие, потом растерянность, потом что-то похожее на ужас.
Запись кончилась. В кухне повисла тишина, такая густая, что можно было резать ножом.
— Мам? — голос Димы дрогнул. — Это правда?
Валентина Ивановна побледнела, но глаз не опустила.
— Ах ты тварь! — вдруг закричала она, кидаясь к Анне. — Ты следишь за мной? Ты в моем доме подслушиваешь? Да я тебя!
Дима вскочил и перехватил мать за плечи.
— Мам, остановись! Сядь!
— Не сяду! — вырывалась она. — Она меня опозорить хочет! Она запись эту подделала! Мало ли сейчас технологий! Голос можно подделать!
— Я не подделывала, — Анна смотрела на свекровь спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Это ваш голос. И вы говорили с Верой. Которая, кстати, где? В Германии? Позвоните ей сейчас при нас. По видео.
Валентина Ивановна замерла.
— Что? — переспросила она.
— Позвоните тете Вере. По видео. Пусть покажет, где она. Пусть скажет, что с ней всё хорошо и что она в Германии.
— Она... она спит уже! — выкрутилась свекровь. — Поздно!
— Там сейчас семь вечера. В Германии разница с нами два часа, там пять. Какое спать?
Валентина Ивановна открыла рот и закрыла. Дима смотрел на неё, и в глазах его читалась такая боль, что Анне на мгновение стало жаль его.
— Мам, — тихо сказал он. — Скажи правду.
— Какую правду? — взвизгнула свекровь. — Ты ей веришь? Чужой бабе, которая влезла в наш дом? А я тебе кто? Я мать! Я жизнь на тебя положила! А она... она просто хочет квартиру отжать!
— Какую квартиру? — Анна встала. — Я не хочу никакую квартиру. Я хочу правду. Вы обманули нас. Обманули, чтобы заставить продать единственное жилье. Ради чего? Чтобы купить долю в доме на озере? Чтобы выгнать меня?
— А хоть бы и так! — выкрикнула свекровь. — Ты кто такая? Семь лет тут живешь, а ни ребенка, ни денег, ничего! Только работаешь да нос воротишь! Димка из-за тебя извелся весь!
— Мам, замолчи! — Дима повысил голос.
— Не замолчу! — Валентина Ивановна уже не контролировала себя. — Она тебя от меня увести хочет! Я все вижу! И Веруня здесь ни при чем! Просто мне надо было, чтобы ты очнулся! Чтобы понял, что она тебе не пара!
— Значит, тети Веры нет? — тихо спросил Дима. — Она не больна?
Свекровь осеклась. Поняла, что проговорилась.
— Ну... есть она, есть. Просто... не так все. Но ты не понимаешь! Я для тебя стараюсь!
Дима медленно опустился на стул. Он смотрел в одну точку на столе и молчал. Анна видела, как дергается жилка у него на виске.
— Дима, — позвала она тихо. — Ты слышишь? Она всё придумала. Ради денег. Ради того, чтобы избавиться от меня.
Он поднял на неё глаза. В них было столько всего: боль, злость, стыд, растерянность. Но жалости к ней, к Анне, не было. Или она не увидела.
— Зачем ты записывала? — вдруг спросил он.
Анна опешила.
— Что?
— Зачем ты записывала мамин разговор? Ты что, специально подстерегала? Ждала, когда она скажет что-то такое?
— Дима, ты о чем? — Анна не верила своим ушам. — Я случайно услышала. И включила диктофон, потому что знала: она всё отрицать будет. И была права!
— А может, ты спровоцировала? Может, ты специально пришла пораньше и подкралась?
— Дима! — Анна шагнула к нему. — Опомнись! Ты слышал запись! Это её голос!
— Голос! — он вскочил, отшвырнув стул. — Голос можно подделать! Мало ли что! Ты у меня в телефоне лазила? Лазила! Я знаю, ты проверяла мои сообщения пару раз!
— Когда? — Анна отступила. — Я никогда...
— А прошлый год? Ты брала мой телефон, когда я спал, я видел!
— Я будильник ставила! — Анна чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Дима, ты что несешь?
Валентина Ивановна стояла в стороне и смотрела на них с торжеством. Она поняла, что сын колеблется, и решила дожать.
— Сынок, — запричитала она, — она же тебя окрутила! Она меня оклеветать хочет! Я твоя мать, я тебе зла не желаю! А она... она просто стерва, которая пришла на готовенькое!
— Замолчите! — крикнула Анна. — Вы! Вы всё разрушили! И первую жену его выжили, и теперь меня!
Дима замер.
— Какую первую жену?
Анна поняла, что проговорилась. Но отступать было некуда.
— Свету. Твою первую жену. Я знаю про неё. Мне баба Нюра рассказала. Твоя мать и её выжила точно так же. Требовала деньги, пилила, пока та не ушла.
Дима побледнел.
— Ты про Свету знала и молчала? Ты рылась в моем прошлом?
— Я не рылась! Мне соседка сказала! Ты сам никогда не рассказывал!
— Потому что нечего рассказывать! — заорал он. — Это было давно и не твое дело!
— А теперь мое! — Анна тоже перешла на крик. — Потому что твоя мать опять за старое! Она хочет, чтобы я ушла, и ты остался с ней! Навсегда! Ты этого хочешь? Быть с мамой до старости?
Дима шагнул к ней, сжав кулаки. Анна не отступила.
— Ударь, — сказала она тихо. — Ударь, как она хочет. Чтобы я ушла и не возвращалась.
Он замер. Рука дрогнула. Валентина Ивановна сзади прошипела:
— Дима, не слушай её. Она провоцирует.
— А ты молчи! — рявкнул он на мать, не оборачиваясь. — Ты... ты зачем всё это устроила?
— Я для тебя! — всхлипнула свекровь. — Я же вижу, она тебе не пара! Ты с ней несчастлив! Она тебя пилит, денег требует, а сама ни копейки в дом не приносит! Только и знает, что на меня кричать!
— Я приношу! — крикнула Анна. — Я всю зарплату в общий котел! Я ремонт делала! Я кредит на машину выплачиваю!
— Машина твоя! — взвизгнула свекровь. — На Димку записана, а платишь ты! Вот и плати!
Дима зажмурился, зажал уши ладонями.
— Хватит! — заорал он. — Хватит обе!
Наступила тишина. Он открыл глаза. Посмотрел на мать, на Анну. Взгляд его остановился на жене.
— Уходи, — сказал он тихо.
Анна не поверила.
— Что?
— Уходи, — повторил он громче. — Собери вещи и уходи. Я не могу больше. Ты против матери, ты лезешь в прошлое, ты записываешь разговоры. Я не знаю, кто из вас прав, но так жить нельзя.
— Дима, — Анна шагнула к нему, протянула руку. — Послушай...
— Не трогай меня! — он отшатнулся. — Ты слышала? Уходи!
Валентина Ивановна за его спиной улыбалась. Открыто, нагло, торжествующе.
Анна смотрела на эту улыбку, на своего мужа, который стоял, ссутулившись, и не мог сделать выбор, и вдруг всё внутри оборвалось. Семь лет. Семь лет она терпела, надеялась, верила. А он выбрал мать. Опять.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Я уйду.
Она повернулась и пошла в комнату. Достала из шкафа старую спортивную сумку, начала кидать вещи. Всё, что попадется под руку: джинсы, свитера, белье. Документы. Ноутбук. Зарядки.
В комнату зашел Дима. Стоял на пороге, смотрел.
— Ань, — позвал он.
Она не ответила.
— Ань, ну куда ты? Ночь на улице.
— К маме, — коротко ответила она.
— Давай утром. Переночуй, а утром...
— Нет, — она застегнула молнию. — Если я останусь до утра, я сойду с ума. Или убью кого-нибудь.
Она подхватила сумку, прошла мимо него в коридор. Надела куртку, обулась. Валентина Ивановна стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. В глазах её был холодный расчет и удовлетворение.
— Скатертью дорожка, — бросила она.
Анна остановилась, посмотрела на неё в упор.
— Вы сломали сына, — сказала она. — Надеюсь, вы будете счастливы вдвоем.
Она открыла дверь. Дима шагнул за ней.
— Ань, постой!
— Что? — она обернулась.
Он мялся, переминался с ноги на ногу.
— Прости, — выдавил он.
Анна посмотрела на него долгим взглядом. На этого чужого человека, с которым прожила семь лет. Вспомнила, как он делал ей предложение, как они клеили обои в этой квартире, как мечтали о ребенке. Всё прошло. Всё кончилось.
— Прощай, Дима, — сказала она и вышла.
Дверь захлопнулась. За ней сразу лязгнул замок — Валентина Ивановна поспешила закрыть.
В подъезде было темно и холодно. Анна спустилась на первый этаж, села на подоконник и достала телефон. Руки дрожали так, что она едва попала пальцем в нужную букву.
— Мам, — сказала она, когда мать ответила. — Я приеду. Можно?
— Доченька, что случилось? — встревожилась мама.
— Потом расскажу. Я сейчас вызову такси.
— Приезжай, конечно. Я жду.
Анна нажала отбой, открыла приложение такси, заказала машину. Потом посмотрела на дверь бабы Нюры. Горел свет. Анна встала, подошла, постучала.
Баба Нюра открыла быстро, будто ждала.
— Анюта? Чего в подъезде сидишь? Проходи.
— Нет, баба Нюра, я уезжаю. Скажите, вы правда не знаете, как найти Николая Петровича? Отца Диминого?
Баба Нюра вздохнула.
— Ох, милая. Знаю я, где он. Да только не скажу. Не мое дело.
— Баба Нюра, пожалуйста, — Анна с трудом сдерживала слезы. — Они меня выгнали. Свекровь всё подстроила. Я должна найти правду.
Старушка посмотрела на неё, покачала головой.
— Ладно. Запомни адрес: СНТ «Берёзка», участок сорок семь, это под Киржачом. Там он, говорят, живет. Но ты не говори, что от меня.
— Спасибо, — Анна чмокнула её в щеку. — Я век помнить буду.
Во двор въехала машина, моргнула фарами. Анна подхватила сумку и вышла. Садясь в такси, она обернулась на окна своей квартиры. На четвёртом этаже горел свет на кухне. Там, за занавеской, стояла фигура свекрови. Она смотрела вниз, на Анну. Торжествовала.
Анна отвернулась и захлопнула дверь.
— Поехали, — сказала она водителю.
Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в темноту ночных улиц. Анна сидела на заднем сиденье, прижимая к груди сумку, и смотрела в окно. Город плыл мимо, огни, витрины, люди. Чужая жизнь.
Она вспомнила запись, которую сделала. Зачем она её сделала? Думала, это спасёт. А получилось только хуже. Дима не захотел верить. Он выбрал мать, как выбирал всегда.
Но теперь Анна знала: она не вернётся. Даже если Дима придёт и будет на коленях ползать. Даже если свекровь умрёт. Потому что такие раны не заживают. Пощёчина, которую он не дал, но мог бы дать, и эти слова «уходи» — они перечеркнули всё.
Машина остановилась у маминого дома. Анна расплатилась, вышла. Мама уже стояла в подъезде, кутаясь в старенький платок.
— Доченька, — она обняла её. — Идём, идём. Чай горячий, пирожки. Идём.
Анна уткнулась лицом в мамино плечо и наконец-то дала волю слезам.
Неделя пролетела как один длинный, тягучий день. Анна жила у подруги Ирины, с которой дружила еще с института. Ирина работала медсестрой в больнице, жила одна в однокомнатной квартире и, узнав о случившемся, даже слушать не стала возражения.
— Живи сколько надо, — сказала она, когда Анна позвонила ей из такси. — Диван раскладной, правда старый, но переживешь.
И вот уже седьмой день Анна просыпалась на этом диване, под скрип троллейбусов за окном и запах больничных простыней, который, казалось, въелся во все вещи Ирины. Подруга работала сутками, дома появлялась редко, и Анна большую часть времени проводила одна.
Она ходила на работу, возвращалась, сидела в телефоне, смотрела в потолок. Есть не хотелось. Говорить не хотелось. Жить, в общем-то, тоже не очень хотелось.
На пятый день она подала заявление на развод. Через интернет, не выходя из дома. Заполнила анкету, прикрепила скан паспорта, нажала «отправить». И почувствовала только пустоту. Ни облегчения, ни боли. Просто пустоту, как будто внутри выключили свет.
Дима звонил каждый день. Первые два дня она сбрасывала. Потом просто не брала трубку. Он писал сообщения: «Аня, прости», «Аня, давай поговорим», «Аня, я был не прав». Она читала и удаляла. Слишком поздно. Слишком много раз было «давай поговорим». И всегда всё кончалось одним — она уступала, он делал вид, что ничего не было, свекровь торжествовала.
В субботу утром Ирина ушла в ночную смену, и Анна осталась одна. Она сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в окно на серое небо. Телефон вдруг завибрировал. Она машинально глянула на экран — незнакомый номер. Думала сбросить, но рука сама нажала на ответ.
— Алло? — голос был хриплым после молчания.
— Анна? — спросил женский голос, незнакомый, чуть глуховатый.
— Да, я.
— Меня зовут Светлана. Вы не знаете меня, но я знаю про вас. Мы можем встретиться?
Анна насторожилась.
— А по какому вопросу?
— Я бывшая жена Дмитрия. Первая. Мне рассказали про вашу историю. Думаю, нам стоит поговорить.
У Анны перехватило дыхание. Она сжала телефон так, что побелели костяшки.
— Откуда вы знаете? — спросила она тихо.
— Общие знакомые. Сарафанное радио. Я не буду отнимать много времени. Просто встретьтесь со мной. Это важно.
Анна подумала секунду и согласилась. Назвала станцию метро, где было кафе, договорились на два часа.
...
Кафе называлось «Уют», хотя уютом там и не пахло. Пластиковые столики, искусственные цветы в вазах, кофе из автомата. Анна пришла пораньше, села у окна, заказала чай и смотрела на прохожих.
Светлана появилась ровно в два. Анна узнала её сразу — не по фотографиям, которых не видела, а по какой-то внутренней схожести с собой. Та же усталость в глазах, та же настороженность. Светлана была чуть полнее, с простым русским лицом и короткой стрижкой. Обычная женщина, каких много.
— Анна? — она подошла к столику.
— Да. Садитесь.
Светлана села напротив, положила сумку на колени, заказала у подошедшей официантки такой же чай. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.
— Я думала, вы не придете, — сказала Светлана.
— Я сама не знала, приду или нет, — честно ответила Анна. — Откуда вы про меня узнали?
— От соседки вашей, бабы Нюры. Она моя крестная, — Светлана усмехнулась. — Да-да, та самая старушка с первого этажа. Она за мной следит, всех своих «деток» опекает. Как узнала, что вас выгнали, сразу мне позвонила. Сказала: «Света, там опять Валентина своё дело делает. Девочку жалко».
Анна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Баба Нюра. Маленькая, сухонькая, с вечными кошками. А оказалось — ангел-хранитель.
— Расскажите, — попросила Анна. — Как у вас было?
Светлана отпила чай, помолчала, собираясь с мыслями.
— Мы с Димой познакомились на танцах, в парке. Мне было двадцать, ему двадцать три. Красивый, скромный, улыбчивый. Влюбилась как дура. Поженились через полгода. Жить стали с его матерью. Квартира большая, места хватало. Только места мне там не нашлось.
Она говорила спокойно, будто не про свою жизнь, а про чужую.
— Валентина Ивановна с первого дня меня невзлюбила. Я и готовила, и убирала, и работала. А она всё не так. То суп пересолен, то пол грязный, то я на Диму много времени трачу. Я сначала терпела. Думала, привыкнет, смягчится. Куда там.
Светлана усмехнулась горько.
— Деньги требовала постоянно. То ей на лечение нужно, то на ремонт, то подруге в долг дать. Мы с Димой отдавали почти всю зарплату. Жили на копейки. Я как-то заикнулась, что пора бы и о себе подумать, о детях. Она такой скандал закатила — мама не горюй. Мол, я еще нахлебница, туда же, о детях думать.
— И Дима? — тихо спросила Анна.
— А что Дима? — Светлана пожала плечами. — Дима молчал. Он всегда молчал. Маму боялся. Она им с детства управляла. Отец ушел, когда ему десять было. Валентина ему внушила, что она одна за него всю жизнь положила, что он ей всем обязан. Он и верил.
Анна вспомнила, как Дима вчера защищал мать, как кричал на неё, Анну. Как в глазах у него была не злость даже, а страх. Страх потерять мать.
— Два года я прожила, — продолжала Светлана. — А потом случилось то, что случилось. Я забеременела.
Анна вздрогнула.
— И?
— И Валентина Ивановна сделала всё, чтобы этого ребенка не было. Она меня довела. Каждый день пилила, унижала, оскорбляла. Я на нервной почве в больницу попала на сохранение. А она Диме запретила ко мне ходить. Сказала: «Пусть сама разбирается, раз такая слабонервная». Он не пришел. Ни разу за две недели.
Голос Светланы дрогнул, но она справилась.
— Я потеряла ребенка. На пятом месяце. Врачи сказали — нервы, постоянный стресс. После больницы я вернулась домой, собрала вещи и ушла. Дима стоял в коридоре и молчал. Даже не попытался остановить.
Она замолчала. Анна сидела, прижав ладонь ко рту, чтобы не разрыдаться. Светлана посмотрела на неё.
— Не плачь. Я уже отплакала своё. Потом замуж вышла, дочку родила, счастлива. А тебя мне жалко. Ты как я. Та же история, только без ребенка. Пока без ребенка.
— А квартира? — спросила Анна, вспомнив, зачем пришла. — Вы знаете про квартиру? Чья она на самом деле?
Светлана оживилась.
— А это самое интересное. Квартиру эту давали отцу Димы, Николаю Петровичу, когда он на заводе работал. Он её получил, еще когда с Валентиной жил. А когда уходил, то ли оставил ей, то ли она как-то переоформила. Баба Нюра говорит, что он просто подписал какие-то бумаги, не глядя. Доверял. А она его кинула.
— Он жив? — быстро спросила Анна.
— Жив. В области живет, в садоводстве каком-то. Я адрес у бабы Нюры взяла, хотела когда-то съездить, поговорить, да потом закрутилось, и рука не дошла. А тебе советую. Он мужик нормальный, не злой. Если он подтвердит, что квартира его, можно будет что-то сделать.
Светлана полезла в сумку, достала клочок бумаги и протянула Анне.
— Держи. СНТ «Берёзка», участок сорок семь. Это под Киржачом. Там он.
Анна взяла бумажку, как величайшую драгоценность.
— Спасибо, — сказала она. — Вы даже не представляете, как мне это важно.
— Представляю, — Светлана встала. — Я тоже когда-то хотела справедливости. Но потом поняла: главное, чтобы внутри у тебя было спокойно. А квартиры, деньги — это всё пыль. Но тебе, вижу, без этого не успокоиться. Съезди, поговори.
Она протянула руку, и Анна пожала её.
— Будьте счастливы, — сказала Светлана. — И детей рожайте. От нормального мужчины.
Она ушла, а Анна еще долго сидела за столиком, сжимая в руке бумажку с адресом. За окном стемнело, зажглись фонари, официантка начала коситься с явным желанием закрыться пораньше.
...
В понедельник Анна отпросилась с работы. Сказала, что по семейным обстоятельствам, взяла день за свой счет. Утром села в электричку и поехала в сторону Киржача.
Дорога заняла два часа. За окном проплывали леса, поля, полустанки с одинокими бабушками, продающими грибы. Анна смотрела и не видела. В голове крутились мысли: что она скажет, как объяснит, зачем приехала.
На станции она вышла, нашла частника на старой «шестерке» и за сотню рублей доехала до СНТ «Берёзка». Поселок оказался обычным садоводством: деревянные домики, заборы из сетки-рабицы, грядки, собаки на цепях.
Сорок седьмой участок нашелся почти сразу. Калитка была заперта изнутри, но через забор Анна увидела мужчину, копавшегося в грядках.
— Николай Петрович! — позвала она.
Мужчина поднял голову. Ему было лет шестьдесят пять, седой, в старой клетчатой рубашке и резиновых сапогах. Лицо обветренное, но доброе, с живыми глазами.
— Я слушаю, — сказал он, подходя к калитке.
— Меня Анна зовут. Я жена вашего сына, Дмитрия. Можно поговорить?
Николай Петрович удивленно поднял брови, но калитку открыл.
— Жена Димы? А чего одна? Случилось что?
— Случилось, — Анна шагнула во двор. — Рассказать?
Они прошли в дом. Внутри было бедно, но чисто. Старая мебель, печка, на стене фотографии. Николай Петрович поставил чайник, достал из буфета печенье.
— Рассказывай, — сказал он, садясь напротив.
Анна рассказала всё. Про свекровь, про придуманную болезнь тети Веры, про запись, про скандал, про то, как Дима выгнал её. Про Светлану тоже рассказала.
Николай Петрович слушал молча, только кадык ходил на морщинистой шее. Когда она закончила, он долго молчал, потом встал, подошел к окну.
— Валентина, — сказал он глухо. — Всё та же. Сколько лет прошло, а не меняется.
Он повернулся, посмотрел на Анну.
— Квартиру ту я получал. В девяностых, когда завод еще работал. Мы с Валентиной тогда жили вместе, Дима маленький был. А потом... не выдержал я. Ушел. Слишком тяжело было. Она пилила каждый день, каждую минуту. Я думал, с ума сойду. Ушел, квартиру ей оставил. Сыну. Думал, для сына сохранит. А она, выходит, всё на себя переписала.
— А документы? — спросила Анна. — Какие-то документы остались?
Николай Петрович подошел к старому шифоньеру, порылся на верхней полке и достал пожелтевшую папку.
— Вот. Ордер на квартиру. На моё имя. И договор приватизации. Там я, Валентина и Дима. Мы приватизировали в девяносто третьем, на троих. А потом она, видно, как-то доли переоформила. Я не следил. Доверял дурак.
Анна взяла документы, дрожащими руками перелистала. Всё было на месте. Ордер, договор, подписи.
— Этого достаточно? — спросила она.
— Не знаю, милая. Надо к юристу идти. Но если она переоформила без моего ведома, это незаконно. Я же не отказывался от доли. Я просто ушел.
Анна посмотрела на него с надеждой.
— Николай Петрович, вы поможете? Пойдете к юристу, если надо?
Он вздохнул, потер лицо ладонью.
— А зачем тебе это? Дима тебя выгнал, зачем тебе его квартира?
— Не квартира, — покачала головой Анна. — Правда. Я хочу, чтобы она знала: не всё ей можно. И чтобы Дима знал: мать его — обманщица. Может, очнется.
Николай Петрович долго смотрел на неё, потом кивнул.
— Ладно. Помогу. Чем смогу. Ты приходи, если что. Я здесь всегда.
Анна обняла его на прощание, сунула документы в сумку и поехала обратно. В электричке она сидела и смотрела на мелькающие леса, и впервые за долгое время внутри появилось что-то похожее на надежду.
...
На следующий день она нашла юриста. По совету коллеги с работы, у которой муж занимался недвижимостью. Юрист оказался пожилым мужчиной с усталым лицом, но острым взглядом. Звали его Борис Ильич.
Он долго изучал документы, которые принесла Анна, задавал вопросы, что-то записывал. Потом откинулся на спинку кресла.
— Ситуация интересная, — сказал он. — Если ваш свекор не подписывал отказ от приватизации, а просто ушел, то его доля осталась за ним. Валентина Ивановна могла переоформить документы только в том случае, если он написал заявление. А если нет, то это нарушение.
— И что можно сделать? — спросила Анна.
— Можно попробовать оспорить сделку в суде. Но для этого нужно согласие Дмитрия или доказательства, что его мать действовала обманным путем. Вы говорите, есть запись разговора?
— Есть. Она говорит, что придумала болезнь сестры, чтобы получить деньги.
Борис Ильич покачал головой.
— Это моральная сторона. А для суда нужны бумаги. Если ваш свекор готов подтвердить, что не подписывал отказ, это уже хорошо. Но Дмитрий... он собственник сейчас, наверное. Если он не захочет идти против матери, дело сложное.
— А если я докажу, что она действовала обманным путем и пыталась завладеть имуществом?
— Тогда можно ставить вопрос о признании сделок недействительными. Но это долго. И дорого.
Анна задумалась.
— Я готова. У меня есть немного накоплений.
Борис Ильич посмотрел на неё внимательно.
— Вы понимаете, что после суда вряд ли останетесь в этой семье? Дмитрий вас не простит.
— Мне уже нечего терять, — тихо сказала Анна. — Меня уже выгнали. Я хочу справедливости. Хотя бы для себя.
Юрист кивнул.
— Хорошо. Я подготовлю документы. Но сначала встретьтесь с Дмитрием. Поговорите. Может, не надо суда?
— Нет, — Анна покачала головой. — С ним бесполезно. Он мать не переспорит.
Она встала, поблагодарила и вышла. На улице моросил дождь, но она этого даже не заметила. В голове крутился план: надо найти отца Димы, заручиться его поддержкой, собрать все доказательства. И тогда...
Она не знала, что будет тогда. Но знала точно: сидеть сложа руки и жалеть себя она больше не будет.
Вечером, вернувшись к Ирине, она достала телефон и набрала сообщение Диме. Короткое и сухое:
«Мне нужно забрать остатки вещей. Когда тебя не будет дома?»
Ответ пришел через минуту: «Завтра с 10 до 6 я на работе. Мама будет дома».
Анна усмехнулась. Валентина Ивановна дома. Отлично. Она как раз хотела с ней поговорить. Без Димы. Глаза в глаза.
Она написала:
«Завтра в 12 приеду».
И выключила телефон, чтобы не видеть ответа.
Утро вторника выдалось серым и промозглым. Анна вышла из подъезда Ирининого дома и глубоко вздохнула сырой воздух. В сумке лежали документы, которые дал Николай Петрович, распечатка переписки с юристом и телефон с той самой записью. Она ехала не столько за вещами, сколько за разговором.
В маршрутке было душно, пахло мокрой одеждой и бензином. Анна смотрела в окно на знакомые улицы, по которым ходила семь лет, и чувствовала странное спокойствие. Решение принято. Обратного пути нет.
Она вошла в свой подъезд ровно в двенадцать. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком. На лестничной клетке третьего этажа она столкнулась с бабой Нюрой. Старушка выходила из квартиры с авоськой, видимо, за хлебом.
— Анюта, — всплеснула она руками. — Ты чего? Одна?
— Здравствуйте, баба Нюра. За вещами. И поговорить надо.
Баба Нюра понимающе кивнула, перекрестила её украдкой и зашаркала вниз. Анна поднялась на четвёртый, достала ключи — свои, которые ещё не вернула, — и открыла дверь.
В прихожей пахло жареным луком и ещё чем-то сладким, ванильным. Из кухни доносилось радио, тихо играло «Ландыши». Анна разулась, повесила куртку на крючок и прошла вглубь квартиры.
Валентина Ивановна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Увидев Анну, она даже не вздрогнула, только усмехнулась криво.
— Явилась, — сказала она, не оборачиваясь. — За вещами? Проходи, забирай. Я там ничего не трогала. Не нужны мне твои тряпки.
— Я не только за вещами, — Анна остановилась в дверях кухни. — Поговорить надо.
— О чём нам с тобой разговаривать? — свекровь повернулась, вытерла руки о фартук. — Всё уже сказано. Ушла — и скатертью дорожка.
— Не всё, — Анна выдержала её взгляд. — Я была у Николая Петровича.
Валентина Ивановна замерла. Рука её, потянувшаяся к полке, остановилась на полпути. Лицо на мгновение стало растерянным, почти испуганным, но она быстро взяла себя в руки.
— У кого? — переспросила она, делая вид, что не расслышала.
— У отца Димы. У вашего бывшего мужа. Он живёт под Киржачом, в СНТ «Берёзка». Помните такого?
Свекровь побледнела, но голос оставался ровным.
— И что тебе надо от него?
— Правду, — Анна достала из сумки пожелтевшую папку. — Он дал мне документы. Ордер на квартиру. Договор приватизации. Там три доли: его, ваша и Димина. А потом вы как-то переоформили всё на себя. Без его ведома.
Валентина Ивановна смотрела на папку, и в глазах её разгорался страх, который она тщетно пыталась скрыть за маской презрения.
— Мало ли что он тебе дал, — голос её дрогнул. — Он старый, выжил из ума. Всё перепутал. Квартира моя. Я её получала.
— Не получали. Её получал Николай Петрович. Я была в архиве, через юриста навела справки. Всё сходится.
— Ты на меня в суд подать хочешь? — свекровь шагнула вперёд, и голос её стал визгливым. — Ты? Чужая? Да кто ты такая, чтобы на меня в суд подавать?
— Я жена вашего сына. Пока ещё жена. И имею право на половину совместно нажитого имущества. А это имущество, — Анна обвела рукой кухню, — нажито не вами, а обманом.
Валентина Ивановна открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь.
— Мам, я дома! — раздался голос Димы. — Документы забыл...
Он появился на пороге кухни и замер, увидев Анну. В руках у него был какой-то свёрток, глаза растерянно бегали с жены на мать и обратно.
— Аня? Ты чего?
— Разговариваю с твоей матерью, — спокойно ответила Анна. — Как раз о том, что она обманула нас. И тебя в том числе.
Дима шагнул в кухню, поставил свёрток на стол.
— О чём ты?
— О квартире. О том, что она на самом деле не её. Вернее, не только её. Твой отец имел в ней долю, но твоя мать всё переоформила на себя, когда он ушёл. Без его согласия. Я была у него, он подтвердил.
Дима перевёл взгляд на мать.
— Мам?
— Не слушай её! — взвизгнула Валентина Ивановна. — Она врёт! Она хочет нас рассорить! Хочет квартиру отжать!
— Я не хочу квартиру, — Анна повысила голос. — Я хочу, чтобы ты, Дима, наконец увидел, кто твоя мать на самом деле. Она придумала болезнь тёти Веры, чтобы заставить нас продать жильё. Она выжила Свету, твою первую жену, и та потеряла ребёнка. Она всё это время только и делала, что пила из тебя деньги и силы. А ты молчал. Ты всегда молчал.
Дима стоял, вцепившись в спинку стула, и лицо его становилось серым.
— Это неправда, — прошептал он.
— Правда, — Анна достала телефон. — Хочешь послушать запись ещё раз? Или позвонить отцу? Он подтвердит. Хочешь, я дам тебе его номер?
— Не смей! — закричала свекровь. — Не смей портить сыну жизнь! Ты ушла, вот и уходи! Не лезь в нашу семью!
— В вашу семью, — горько усмехнулась Анна. — А я кто была семь лет? Прислуга? Чужая? Кошелёк? Вы сами меня выгнали, забыли?
Дима смотрел на мать, и в глазах его было что-то новое. Не привычная покорность, а растерянность, смешанная с болью.
— Мам, это правда? Про отца? Ты переоформила без него?
— Дима, сынок, — Валентина Ивановна шагнула к нему, протянула руки. — Не слушай её. Я для тебя старалась. Чтобы всё тебе осталось. Чтобы чужие не отняли.
— Чужие — это кто? — тихо спросил он. — Аня? Света? Отец?
— Все! — выкрикнула свекровь. — Все чужие, кроме меня! Я одна тебя люблю! Я одна за тебя жизнь положу!
Дима молчал. Смотрел на неё, и в глазах его что-то менялось. Руки, сжимавшие спинку стула, дрожали.
— А Света? — спросил он вдруг. — Она правда потеряла ребёнка из-за тебя?
Валентина Ивановна осеклась.
— Это... это она сама виновата. Нервы у неё были слабые. Я тут при чём?
— Ты при всём, — тихо сказал он. — Ты всегда при всём.
Он отпустил стул и медленно опустился на табуретку, уронив голову на руки. Плечи его вздрагивали.
Анна смотрела на него и чувствовала не жалость, а усталость. Слишком долго она ждала этого момента. Слишком много боли было потрачено, чтобы сейчас радоваться.
— Я подала на развод, — сказала она ровно. — И я буду добиваться справедливости через суд. Если ты захочешь подтвердить, что твоя мать действовала обманом, я буду благодарна. Если нет — я справлюсь одна.
Дима поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые.
— Аня, прости...
— Поздно, — она покачала головой. — Ты выбрал её. Ты всегда выбирал её. Я устала бороться.
Она повернулась и пошла в комнату за вещами. Быстро, почти механически, сложила оставшееся в сумку: пару кофт, старые джинсы, фотографии. Фотографии она взяла все, даже те, где они с Димой были вместе. Не для памяти — просто чтобы не оставлять здесь ничего своего.
Когда она вышла в коридор, Дима стоял там же, на кухне. А Валентина Ивановна сидела за столом, вцепившись в край, и молчала. Впервые Анна видела её такой — не торжествующей, не злой, а просто старой, испуганной женщиной.
— Я ухожу, — сказала Анна. — Ключи оставлю в ящике в прихожей.
— Аня, — Дима шагнул к ней. — Подожди. Может, ещё можно всё исправить?
— Что исправить? — она обернулась. — Ты ударил меня. Ты выгнал. Твоя мать семь лет делала мою жизнь невыносимой. И ты это видел, но молчал. Как это исправить?
Он открыл рот и закрыл. Не нашёл слов.
— Прощай, Дима.
Она вышла, захлопнув дверь. В подъезде было тихо. Где-то внизу лаяла собака, пахло кошками и сыростью. Анна спустилась на первый этаж, положила ключи в почтовый ящик, как обещала, и вышла на улицу.
Дождь кончился. Сквозь тучи пробивалось бледное солнце. Анна глубоко вздохнула и пошла к остановке. На душе было пусто и спокойно, как после тяжёлой, затянувшейся болезни.
...
Через две недели пришло уведомление о разводе. Дима не возражал, подписал все бумаги. Анна получила свидетельство и спрятала его в папку с документами.
Юрист Борис Ильич подготовил иск в суд. Николай Петрович приехал в город, дал показания. Дело обещало быть долгим, но шансы на успех были велики.
Валентина Ивановна пыталась сопротивляться, наняла какого-то знакомого адвоката, но старые документы говорили сами за себя. К тому же нашлись свидетели — баба Нюра, ещё несколько соседей, которые помнили те времена.
Анна на суд не ходила. Ей сказали, что Дима на заседании встал и заявил, что не будет оспаривать иск, что признаёт правоту отца. Валентина Ивановна, говорят, устроила истерику прямо в зале, кричала, что сын предатель, что она проклянет его. Приставы еле успокоили.
Суд постановил: признать приватизацию частично недействительной, восстановить долю Николая Петровича. Квартиру решено было продать, а деньги поделить между тремя законными владельцами: Николаем Петровичем, Валентиной Ивановной и Дмитрием. Анне, как бывшей жене, ничего не полагалось от этой недвижимости, но ей было всё равно.
...
Год спустя.
Анна сидела в своей новой квартире — маленькой студии на окраине, которую снимала сама. За окном шумел дождь, в чашке остывал чай. На коленях у неё дремал рыжий котёнок, которого она подобрала на улице месяц назад.
Работа шла хорошо. Она получила повышение, теперь была старшим бухгалтером. Начальник ценил её, коллеги уважали. Жизнь потихоньку налаживалась.
Иногда она вспоминала тот год — семь лет с Димой, свекровь, скандалы, ту последнюю ночь на кухне с сигаретами. Вспоминала и удивлялась: как она могла столько терпеть? Как могла не видеть, что надежды нет?
В социальных сетях она случайно наткнулась на страницу Светланы. Та выложила фото: она, муж и двое детей, на фоне какогото озера. Счастливые, загорелые. Анна улыбнулась и поставила лайк. Хорошо, что у Светланы всё сложилось.
Про Диму она знала мало. Слышала от бабы Нюры, что квартиру продали, деньги поделили. Дима купил себе маленькую студию где-то в спальном районе. Валентина Ивановна сначала жила с ним, но через полгода он определил её в пансионат для пожилых. Не в плохой, говорят, приличный, с уходом. Но она, по слухам, каждый день звонила и жаловалась, что сын её бросил, что она никому не нужна.
Дима звонил Анне дважды. Первый раз — через месяц после развода, пьяный, просил прощения, звал обратно. Она выслушала и положила трубку. Второй раз — через полгода, трезвый, просто спросил, как дела. Она ответила: «Нормально». Он помолчал и сказал: «Я понял, что ты была права. Во всём». Она сказала: «Это уже не важно» — и попрощалась.
Больше он не звонил.
...
В то утро Анна вышла из метро и направилась к офису. День обещал быть обычным: отчёты, цифры, совещание в три. Она купила кофе в ларьке и уже собиралась перейти дорогу, как вдруг замерла.
Навстречу ей шёл Дима. Он постарел, осунулся, в волосах появилась седина. Одет просто, по-будничному. Он тоже узнал её, остановился.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мимо спешили люди, кто-то толкнул Анну плечом, но она не заметила.
— Здравствуй, Аня, — тихо сказал он.
— Здравствуй, Дима.
Молчание. Ветер трепал его волосы, её шарф.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо. Работаю. Живу.
— Я тоже... работаю.
Снова пауза. Анна смотрела на него и понимала: ничего нет. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только спокойная пустота, как в чистом небе после грозы.
— Ты прости меня, — сказал он. — За всё.
— Простила, — она кивнула. — Давно.
Он хотел что-то добавить, но она мягко остановила его жестом.
— Мне пора. Удачи тебе, Дима.
— И тебе удачи.
Она пошла дальше, к своему офису. Не обернулась. Он постоял ещё минуту, глядя ей вслед, потом развернулся и пошёл в сторону метро.
Дождь начал накрапывать снова. Анна подняла воротник и ускорила шаг. Вечером её ждал рыжий котёнок, недопитый чай и спокойный, тихий вечер в своей собственной, пусть и съёмной, но такой уютной квартире.
...
А через месяц пришло письмо. От Николая Петровича. Он писал, что получил свою долю от продажи квартиры, купил небольшой домик в деревне, звал в гости. «Ты мне как дочь стала, — писал он. — Приезжай, если захочешь. Места много, варенье сварим».
Анна улыбнулась и отложила письмо в ящик стола. Может быть, когда-нибудь она и съездит. Но не сейчас. Сейчас ей нужно было побыть одной. Чтобы внутри всё улеглось окончательно.
За окном шумел дождь. Рыжий котёнок спал на подоконнике, свернувшись клубочком. Анна сидела в кресле, пила чай и смотрела на капли, стекающие по стеклу. Впервые за долгое время ей было спокойно. По-настоящему спокойно.
Она закрыла глаза и вдруг поняла: всё, что случилось, было к лучшему. Больно, тяжело, но к лучшему. Потому что теперь она знала: никакая любовь не стоит того, чтобы терять себя. И никакая семья не стоит того, чтобы в ней были чужими.
А впереди была целая жизнь. Её собственная, ничья больше.