Я отложил телефон и посмотрел на кухню. Мама сидела за столом, пила чай с лимоном и рассказывала очередную историю про своих подруг из поселка. Лена, моя жена, стояла у плиты и делала вид, что очень занята бутербродами, хотя я видел, как она сжала губы, когда мама в очередной раз упомянула «нормальных мужчин, которые матерей не забывают».
Мама приехала к нам на выходные, как делала это примерно раз в месяц. Формально — в гости, по факту — проверить, всё ли у нас в порядке, и заодно напомнить Лене, кто в семье главный. Я любил маму, правда. Но иногда её визиты превращались в испытание для всех, особенно для Лены.
Сегодня был особенный день — мамин юбилей. Пятьдесят пять лет. Я готовился к этому месяцы. Откладывал с зарплаты, даже подрабатывал по вечерам, лишь бы сделать ей сюрприз. И вот подарок лежал в огромном пакете с логотипом мехового салона, спрятанный пока в прихожей.
— Мам, я сейчас кое-что принесу, — сказал я, вставая из-за стола.
Лена метнула на меня быстрый взгляд. Она знала про сюрприз, потому что мы вместе копили эти деньги. Только Лена думала, что мы копим на новые стеклопакеты и утепление балкона. Старые окна ещё с советских времён, из них дует так, что зимой на подоконнике иней. Мы каждую зиму заклеивали щели скотчем, но толку мало. Лена мёрзла, куталась в плед и мечтала о тёплой квартире. И я обещал ей, что к следующей зиме мы всё сделаем.
Но тут мамин юбилей. И я подумал: ну потерпим ещё немного, мама заслужила. Она же меня одна растила (ну, с бабушкой, но это уже детали). И потом, подруги у неё такие, что вечно хвастаются. Пусть и мама порадуется.
Я вышел в прихожую, взял тяжёлый пакет и вернулся на кухню.
— Мама, примерь.
Я протянул ей пакет. Руки слегка дрожали — не каждый день даришь вещь за полмиллиона рублей.
Мама отложила салфетку, уставилась на пакет. Лена замерла у плиты.
— Денис, что это? — голос мамы дрогнул.
— Открой, мам. Это тебе. С юбилеем.
Мама запустила руки в папиросную бумагу и вытащила шубу. Норка. Густая, чёрная, с синеватым отливом. Длинная, почти в пол. Я выбирал долго, перерыл кучу сайтов, ездил в салон с другом, потому что Лену брать побоялся — она бы отговорила.
— Ой, — выдохнула мама. — Ой, Дениска… Это что же… Настоящая?
— Настоящая, мам. Императорская норка. Ты же у меня императрица.
Мама вскочила, накинула шубу поверх халата и закружилась по кухне. Шуба была ей великовата в плечах, но она ничего не замечала.
— Лена, Леночка, посмотри! — закричала мама. — Какая красота!
Лена стояла спиной, резала хлеб. Потом медленно повернулась. Лицо у неё было спокойное, даже слишком. Она окинула маму взглядом, потом перевела взгляд на меня.
— Красивая шуба, — сказала Лена тихо. — Тамара Львовна, поздравляю.
И снова отвернулась к плите.
Я почувствовал, как внутри заскребло. Знал же, что Лене это не понравится. Но надеялся, что она хотя бы при маме сдержит эмоции.
Мама, кажется, ничего не заметила. Она гладила мех, прижималась щекой к воротнику.
— Тяжёлая какая! Качественная! Денис, ты где взял? Небось, в кредит влез? — спросила она, но без осуждения, скорее с гордостью.
— Ну что ты, мам. Накопил.
— Накопил? — мама на секунду перестала крутиться. — А сколько же она стоит? Тысяч триста?
Я замялся. Называть настоящую цену не хотелось — мама бы ахнула и начала пилить, что это слишком дорого. Но и врать не хотелось.
— Примерно так, — соврал я.
Лена резко поставила тарелку на стол. Звякнуло громко. Мама покосилась на неё, но ничего не сказала. Сняла шубу, аккуратно повесила на спинку стула.
— Сынок, ты такой молодец. А я ведь и не ждала. Думала, ну, цветы там, конфеты… А ты вон как. Вот теперь я этой Зинке покажу! — мама мечтательно зажмурилась. — Она своей дочкой хвастается, а у меня сын!
Зинка — это её подруга, у которой муж банкир и которая вечно выставляет напоказ свои обновки. Мама страдала от этого сравнения.
— Мам, давай чай пить, — предложил я, пытаясь перевести тему.
— А давай! Лена, накрывай на стол. Чего встала? — мама уже командовала.
Лена молча достала чашки. Я видел, как у неё дрожат руки. Мама села во главе стола, снова взяла салфетку.
— А шубу потом в химчистку надо будет отдать, — сказала она, разглядывая рукав. — Там, где покупал, есть химчистка? Чтобы не испортить.
— Есть, мам. Я всё узнал.
— Ну и хорошо. А то в нашем городе такие химчистки, что всю норку попортят.
Она откусила пирожное. Лена села напротив, уставилась в свою чашку. Тишина повисла тяжёлая, как одеяло.
— А где это вы такие деньги нашли? — вдруг спросила мама, жуя. — Вы же вроде на окна копили? Ты говорил, дует у вас.
Я поперхнулся чаем. Лена подняла глаза.
— Копили, — ответил я. — Но решили, что подарок важнее. Окна потерпят.
Мама кивнула, довольно улыбаясь.
— Правильно. Окна — дело наживное. А мать у тебя одна. И потом, — она стрельнула взглядом в Лену, — нечего тут неженку из себя строить. В моё время в таких квартирах жили и ничего, не мёрзли. Закутаться можно.
Лена побледнела. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я перебил:
— Мам, ну зачем ты так? Лена мёрзнет, это правда. Там щели огромные.
— А ты ей плед купи, — отрезала мама. — Или обогреватель. Шубу мне подарил, а о ней не думаешь? Или думаешь?
Я не понял, к чему она клонит. Лена встала.
— Я пойду, почитаю, — сказала она глухо и вышла из кухни.
Мама посмотрела ей вслед и хмыкнула.
— Обиделась. Ну и пусть. Нечего губы дуть. Сын матери подарок сделал, а она недовольна. Эгоистка твоя Ленка.
— Мам, она не эгоистка. Просто мы правда на окна копили, и она расстроилась. Но я ей объясню.
— Объясни, объясни. — Мама отмахнулась. — Ладно, давай ещё чаю.
Мы ещё посидели, поговорили о том о сём. Мама рассказала про тётю Веру, про соседей, про то, как в их посёлке дороги разбиты. Потом ушла в ванную готовиться ко сну. Я убрал со стола и пошёл в комнату.
Лена сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в телефон. На мне даже не взглянула.
Я сел рядом, хотел обнять, но она отдёрнулась.
— Лен, ну прости. Я понимаю, ты злишься.
— Я не злюсь, Денис. Я просто пытаюсь понять: мы два года копили на эти окна. Два года! Я каждую зиму сижу в пледе, зубами стучу. А ты берёшь и тратишь всё на шубу для своей мамы, которая и не живёт здесь, и мёрзнуть ей не приходится.
— Но у неё юбилей. Она так радовалась.
— А я не радуюсь. Я вообще уже не помню, когда радовалась. Ты всё время только о ней думаешь. То подарки, то помочь, то приехать. А мы? Мы когда квартиру утеплять будем?
— Летом сделаем, обещаю.
— Летом? — Лена горько усмехнулась. — Летом мы будем новый кредит брать, потому что деньги опять на что-нибудь понадобятся твоей маме. У неё же вечно то подруги, то здоровье, то ещё что.
— Лен, ну что ты говоришь? Она не просила.
— А ты сам предлагаешь! — Лена повысила голос. — Ты сам, Денис! Я не против помогать, но есть же границы. Мы не богачи. У нас ипотека, между прочим.
Я молчал. В словах жены была правда, но признавать её не хотелось.
— Ладно, — сказала Лена тише. — Сделал — сделал. Но больше я на такие накопления не согласна. Хочешь маме подарки — зарабатывай отдельно. А моя зарплата пойдёт на дом.
— Договорились.
Я обнял её, на этот раз она не отстранилась. Но напряжение осталось.
Из коридора донёсся мамин голос:
— Денис, а где полотенце для лица? Я своё, кажется, в ванной оставила?
Я вздохнул и пошёл искать полотенце. Лена осталась сидеть на диване, глядя в одну точку.
Ночью я долго ворочался. С одной стороны, мама была счастлива. С другой — Лена расстроена. Я пытался убедить себя, что всё правильно, что мама заслужила, что окна подождут. Но где-то в глубине души уже зарождалось сомнение: а не слишком ли дорого обошёлся этот подарок?
Прошла неделя. Мама уехала домой в воскресенье вечером, нагруженная остатками пирожных и обещаниями приехать на Новый год. Шубу она упаковала в тот самый пакет и бережно везла на такси до вокзала. Я махал ей рукой из окна и чувствовал странную пустоту: вроде бы всё хорошо, мама счастлива, но в квартире будто поселился холод. И дело было не только в старых окнах.
Лена эти дни разговаривала со мной сдержанно, но без прежней злости. Вечерами мы сидели каждый в своём телефоне, обменивались дежурными фразами и ложились спать. Я понимал, что она ждёт извинений, но не знал, как их принести, чтобы не обесценить мамин подарок.
В субботу мы поехали на строительный рынок. Лена настояла: надо хотя бы прицениться к утеплителю, может, наскребём на один рулон и заделаем самые щелястые места. Я согласился, хотя на душе скребли кошки — денег в запасе почти не осталось. Мы ходили между рядами, трогали образцы минваты, спрашивали цену и понимали, что даже на минимальный ремонт нужно тысяч тридцать, не меньше.
Лена вздыхала, но виду не подавала. Она вообще сильная, моя Лена. Работает бухгалтером в небольшой фирме, домой приходит уставшая, но никогда не жалуется. Только когда речь заходит о маме, её прорывает.
Выехали с рынка уже к вечеру. Я вёл машину, Лена молча смотрела в окно. Заиграл рингтон — мамин. Я обрадовался, думал, она позвонила просто поболтать, похвастаться, как подруги оценили обновку.
— Сынок! — голос мамы в динамике был взбудораженный, почти истеричный. — Ты не представляешь, что случилось!
— Мам, привет. Что такое?
— Мы сегодня с девочками в ресторане были, понимаешь? Встретились, посидеть решили. Я, Зинаида, Светка и Нина. Я оделась, шубу твою надела, думала, все ахнут. И знаешь что?
— Что?
— Зинаида эта явилась в такой же шубе! Точь-в-точь! Я сначала не поверила, думала, показалось. Но нет, такая же норка, чёрная, длинная. Я к ней подхожу и говорю: Зина, какая красивая шуба. А она мне: спасибо, Люба, это новая коллекция, мне муж из Италии привёз.
— Мам, ну мало ли совпадений.
— Совпадений?! — мама аж задохнулась. — Я говорю: а у меня такая же, сын подарил. А она смотрит так ехидно и говорит: ой, Люба, а я свою на рынке за сто рублей покупала, копия китайская, для дачи. Представляешь? Она намекала, что моя подделка! Что я ношу дешёвку!
Я сбросил скорость и съехал на обочину. Лена напряглась, прислушалась.
— Мам, успокойся. Там сертификаты были, я проверял. Это настоящая норка.
— А ты докажи! — закричала мама. — Ты же не эксперта привозил! Может, тебя в салоне обманули? Может, это кролик крашеный?
— Мам, ну какой кролик. Там же видно.
— Ничего не видно! — мама уже не кричала, а рыдала. — Я перед всеми опозорилась! Зинаида теперь всем расскажет, что я в дешёвке хожу. А у неё муж банкир, ей верят. Сынок, ты должен что-то сделать.
Лена выключила музыку и уставилась на меня. Я чувствовал её взгляд кожей.
— Мам, что я могу сделать? Вернуть шубу? Поздно уже.
— Зачем возвращать? — мама вдруг заговорила спокойнее, даже как-то вкрадчиво. — Ты просто купи другую. Дороже. Чтобы я Зинаиду эту переплюнула. Вон, соболь есть. Или с капюшоном из чернобурки. Я видела в интернете, такие шубы под миллион стоят. Ты же можешь занять денег? У вас с Ленкой зарплаты нормальные, отдадите потом.
У меня внутри всё оборвалось. Я посмотрел на Лену. У неё лицо стало белым, как мел.
— Мам, ты понимаешь, что говоришь? — спросил я тихо. — У нас денег нет. Мы последнее на твою шубу потратили.
— Ах, последнее? — мамин голос зазвенел. — Ты матери жалеешь? Я тебя растила, ночей не спала, а ты мне жалеешь? Да если бы не я, ты бы вообще неизвестно где был. А эта твоя Ленка, небось, подзуживает? Это она тебе сказала, что денег нет?
— Мам, при чём здесь Лена?
— При том! — мама уже кричала. — Она всегда была против меня. Я же вижу. И сейчас она тебе мозги пудрит. А ты, как тряпка, слушаешь.
Тут Лена не выдержала. Она выхватила у меня телефон и заговорила в трубку:
— Тамара Львовна, вы с ума сошли? Денис вам ползарплаты отдал на ту шубу. Мы два года копили! У нас окна гнилые, я зимой мёрзну! А вы хотите новую шубу, чтобы перед Зинаидой выпендриваться? Вы серьёзно?
В трубке повисла пауза. Потом мама ответила ледяным голосом:
— Леночка, дорогая, не твоего ума дело, что сын матери дарит. Ты вообще в этой семье кто? Так, приживалка. Детей не родила, денег не зарабатываешь, только и умеешь, что ныть. И вообще, положи трубку, не твой телефон.
— Это мой муж, — отрезала Лена. — И наши деньги. Так что мой.
— Ах, ваши? — мама засмеялась. — Да Денис без моего разрешения жениться не имел права. Я его мать. И пока я жива, ты здесь чужая. Поняла?
Лена сбросила вызов и швырнула телефон мне на колени. Руки у неё дрожали. Она отвернулась к окну и замолчала.
Я сидел, сжимая руль, и не знал, что сказать. Мама, конечно, перегнула палку. Но с другой стороны, она расстроена, её унизили. Может, правда, шуба оказалась не очень качественной? Хотя я же проверял, в салоне уверяли, что это лучшая норка.
— Денис, — Лена заговорила, не поворачиваясь. — Если ты ещё хоть копейку понесёшь своей матери, я подам на развод. Я серьёзно.
— Лен, ну зачем сразу развод?
— А затем. — Она резко повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, но сухие. — Я устала быть третьей лишней. Твоя мать будет вечно стоять между нами. Она уже сейчас решает, что нам делать, на что тратить. Я не хочу так жить.
— Она просто погорячилась, ты же знаешь.
— Нет, Денис. Не знаю. Я знаю, что мы два года копили на окна, а ты потратил всё на шубу, чтобы её подруги завидовали. Я знаю, что она сейчас требует новую, потому что одной мало. И я знаю, что ты, скорее всего, опять пойдёшь у неё на поводу.
— Не пойду.
— Пойдёшь. Ты всегда идёшь. Потому что боишься её обидеть. А на меня тебе плевать.
Она открыла дверь и вышла из машины. Я крикнул: Лена, стой! Но она быстро пошла вдоль дороги, в сторону остановки. Я завёл мотор и поехал следом, сигналил, но она даже не обернулась. Тогда я остановился, выскочил и догнал её.
— Лена, сядь в машину. Холодно.
— Не трогай меня. Я доеду на автобусе.
— Сядь, пожалуйста. Давай поговорим дома.
Она остановилась, посмотрела на меня долгим взглядом и молча пошла обратно к машине. Всю дорогу до дома мы ехали молча. Я включил радио, но Лена выключила.
Дома она сразу ушла в душ. Я сидел на кухне, смотрел на чайник и пытался собраться с мыслями. Телефон пикнул — мама прислала сообщение: Сынок, прости, я погорячилась. Но ты подумай над моими словами. Я твоя мать, я лучше знаю. И шубу эту, если что, можно продать и добавить на нормальную.
Я удалил сообщение, не отвечая. В душе шумела вода. Я представил, как мы с Леной ссоримся дальше, как она собирает вещи и уходит. И вдруг стало страшно. Очень страшно. Потому что без Лены я не представлял жизни. А мама... мама всегда будет мамой, но жить с ней я бы не смог.
Вода в душе стихла. Лена вышла в халате, с мокрыми волосами, и молча прошла в спальню. Я пошёл за ней.
— Лен, давай поговорим спокойно.
— Я спать хочу, — ответила она, ложась под одеяло и поворачиваясь к стене.
Я постоял, постоял и вышел. Лёг на диван в гостиной, накрылся пледом и долго смотрел в потолок. За окном завывал ветер, дуло из щелей так, что плед не спасал. Я вспомнил, как Лена куталась в него прошлой зимой, и мне стало стыдно.
Телефон снова пикнул. Мама: Ты не обижайся на меня. Я тебя люблю. Спокойной ночи.
Я не ответил.
Утром мы с Леной делали вид, что ничего не случилось. Пили кофе молча, потом она ушла в магазин, а я остался дома. Около часа дня позвонил мой друг Серёга, позвал помогать с ремонтом. Я согласился — лишь бы не сидеть в пустой квартире и не думать.
Вечером, когда я вернулся, Лена сидела за столом с ноутбуком. Она подняла на меня глаза и сказала:
— Я посчитала наши расходы. Если мы будем откладывать по десять тысяч в месяц, то к лету накопим на окна. Но только если не будет никаких незапланированных трат. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Твоя мама звонила три раза. Я не брала трубку.
Я вздохнул и набрал маму сам. Она ответила сразу, голос был обиженный.
— Сынок, почему твоя жена не отвечает? Я уже переживать начала.
— Мам, мы заняты были. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто я хотела сказать: вы не думайте, я не настаиваю на новой шубе. Я погорячилась вчера. Просто Зинаида меня так разозлила. Но вы живите спокойно.
— Спасибо, мам. Мы так и сделаем.
Я положил трубку и посмотрел на Лену. Она скептически приподняла бровь.
— Думаешь, она успокоилась?
— Не знаю. Но пока так.
— Ладно. — Лена закрыла ноутбук. — Будем надеяться.
Ночь прошла спокойно. Лена разрешила мне лечь в спальню, и мы даже обнялись, но разговаривать не хотелось. Я чувствовал, что трещина осталась, и она глубже, чем кажется.
А через два дня мама приехала снова. Без предупреждения. С тётей Верой и какой-то незнакомой женщиной.
В тот вечер мы как раз сидели ужинать. Лена приготовила свои фирменные котлеты, я открыл бутылку кефира. На столе горел свет, за окном темнело, и вроде бы наступило временное перемирие. Мы почти не говорили о маме, обсуждали планы на выходные, и я уже начал надеяться, что буря миновала.
Звонок в дверь прозвучал резко, как выстрел. Мы переглянулись. Восемь вечера, кого могло принести?
Я пошёл открывать. На пороге стояла мама. За её спиной маячила тётя Вера, мамина сестра, женщина крупная, с громким голосом и вечно недовольным лицом. А рядом с ними — незнакомая мне дама в строгом пальто и очках, с тонкими губами и портфелем в руках.
— Сынок! — мама шагнула в коридор, даже не поздоровавшись как следует. — Мы приехали. Проходите, девчонки.
Она была возбуждена, щёки горели, глаза блестели. Тётя Вера протиснулась мимо меня, громко топая, и сразу принялась оглядывать прихожую.
— А у вас тут тесновато, — заявила она. — Но ничего, для одного человека нормально.
Лена вышла из кухни, увидела делегацию и замерла. Я видел, как она побледнела.
— Тамара Львовна, что случилось? — спросила она тихо. — Почему без предупреждения?
— А что мне предупреждать? Я к сыну приехала, — отрезала мама. — Или уже и прийти нельзя? Знакомьтесь, это моя соседка, Риточка. Она юрист. Умная женщина, всё по закону объяснит.
Риточка кивнула, очки блеснули. Она окинула взглядом коридор, задержалась на вешалке, где висела мамина шуба (та самая, которую я дарил), и едва заметно скривила губы.
— Проходите на кухню, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Лена, там котлеты остались, накормим.
— Не надо нас кормить, — махнула рукой тётя Вера. — Мы не есть пришли. Дело есть.
Они прошли на кухню и расселись. Мама во главе стола, тётя Вера рядом, Риточка скромно пристроилась с краю. Лена осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. Я сел напротив мамы.
— Какое дело, мам?
Мама глубоко вздохнула, посмотрела на тётю Веру, словно ища поддержки, и начала:
— Сынок, ты меня, конечно, прости, но я тут подумала. Жизнь у меня, сама знаешь, не сахар. В посёлке одном скучно, подруги эти, Зинаида, совсем житья не дают. А вы тут в городе, квартира у вас, тепло, светло. И я подумала: а почему бы мне к вам не переехать?
У меня челюсть отвисла. Лена за моей спиной издала какой-то странный звук.
— В смысле переехать? — переспросил я. — Мам, у нас тут две комнаты всего.
— Ну и что? — вмешалась тётя Вера. — Вам с Ленкой одна комната, маме — вторая. Вы же молодые, потесниться можете. А матери на старости лет одной жить не дело. Вдруг сердце прихватит, кто помощь окажет?
— У нас даже лишней кровати нет, — сказала Лена, и голос у неё дрогнул.
— Кровать купим, — отрезала мама. — Не проблема. Я и свою могу привезти.
— Тамара Львовна, это невозможно, — Лена сделала шаг вперёд. — Мы работаем, нам нужно личное пространство. Мы не против, чтобы вы приезжали в гости, но жить постоянно...
— А тебя никто не спрашивает, — перебила тётя Вера. — Ты здесь кто? Дениска — сын, он решает. А ты пока никто. Детей нет, в квартире не прописана, так что имей совесть.
Лена побелела ещё сильнее. Я вскочил.
— Тётя Вера, прекратите! Лена моя жена, она здесь живёт и имеет право голоса.
— Имеет, имеет, — неожиданно мягко заговорила Риточка. — Но с юридической точки зрения, Денис, ситуация интересная. Квартира у вас в ипотеке, верно? И куплена она в браке? Значит, совместно нажитое имущество. Но ваша мама, как я понимаю, вкладывалась в первоначальный взнос? Или помогала с ремонтом?
Я опешил.
— Ничего она не вкладывала. Мы сами копили, сами платили. Мама помогала только советами.
— А вот и неправда! — мама стукнула ладонью по столу. — Я тебе деньги давала на ремонт! Помнишь, когда вы только въехали, я тебе пять тысяч давала на обои?
— Мам, это было пять лет назад, и это был подарок на новоселье.
— Подарок или нет, а факт передачи денег был, — вставила Риточка. — При свидетелях. Вера, вы были?
— Была, была, — закивала тётя Вера. — Я сама видела, как Люба деньги отсчитывала.
— Это ложь! — выкрикнула Лена. — Никаких денег не было! Вы специально пришли, чтобы нас запугать?
— Девушка, успокойтесь, — Риточка подняла руку. — Я ничего не запугиваю. Просто объясняю: если Тамара Львовна сможет доказать, что вкладывала средства в улучшение жилищных условий, она может претендовать на долю. А поскольку она мать, и ей негде жить, суд может встать на её сторону.
У меня голова пошла кругом. Я смотрел на маму, на тётю Веру, на эту Риточку и не верил своим ушам.
— Мам, ты серьёзно? Ты хочешь отсудить у нас квартиру?
— Сынок, что ты говоришь? — мама вдруг всхлипнула, полезла в сумку за платком. — Ничего я не хочу отсуживать. Я просто хочу рядом с тобой жить. А если что, чтобы защищённой быть. Вдруг ты разведёшься, а меня на улицу? Я же тебе шубу не верну, это подарок.
Она вытащила из сумки ту самую шубу, которую я дарил, и небрежно бросила на пол, прямо на грязный линолеум.
— На, забирай. Если я тебе не нужна, забирай свой подарок. Пусть Ленка носит. Или продайте, мне всё равно.
Я смотрел на шубу, валяющуюся в пыли, и внутри всё переворачивалось.
— Вставайте и уходите, — сказала Лена ледяным голосом. — Немедленно.
— Ах, мы уходим? — тётя Вера поднялась, уперев руки в боки. — А ну, пойдём, Люба. Пусть этот неблагодарный сынок думает. Только запомни, Денис: если ты нас сейчас выгонишь, мы в суд подадим. У нас свидетель есть, Риточка всё оформит. Или ты по-хорошему соглашаешься, чтобы мать с вами жила, или по-плохому — долю получим.
Мама встала, вытерла глаза платком и посмотрела на меня с укором.
— Сынок, я тебя родила, ночей не спала, а ты меня выгоняешь? Ну смотри. Если завтра к нотариусу не пойдёшь и не оформишь на меня дарственную на половину квартиры, я тебя прокляну. Всё, пошли, Вер.
Они двинулись к выходу. Риточка подхватила портфель и на прощание бросила:
— Я оставлю вам свои координаты. Если надумаете договариваться миром, звоните. Если нет — встретимся в суде.
Дверь за ними захлопнулась. Я стоял в прихожей, смотрел на шубу на полу и не мог пошевелиться. Лена подошла, подняла шубу, отряхнула и повесила на плечики.
— Красивая, — сказала она тихо. — Только грязная теперь.
Я обернулся к ней. Она выглядела спокойной, но я видел, как у неё дрожат губы.
— Лен, прости меня. Я не думал, что так выйдет.
— Ты никогда не думаешь, Денис. Ты просто делаешь, как мама хочет. А теперь она хочет нашу квартиру. И я не знаю, что будет завтра.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Я остался в коридоре, глядя на закрытую дверь и на шубу, которая теперь висела как напоминание о моей глупости.
Ночь я не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок и прокручивал в голове разговор. Неужели мама правда пойдёт в суд? Неужели она способна на такое? Я вспоминал детство, как она иногда кричала на меня, как могла ударить, но потом мирилась, обнимала, говорила, что любит. Может, она просто напугана, одна, вот и ищет защиты? Но почему такой ценой?
Под утро я задремал и проснулся от звонка. Телефон разрывался на тумбочке. Я схватил — тётя Вера.
— Ну что, племянничек, одумался? — голос у неё был довольный. — Мы тут у мамки твоей сидим, плачем. Она сердцем мучается. А всё твоя Ленка — ведьма. Это она тебя против нас настроила.
— Тётя Вера, мы не будем ничего переписывать. Это наша с Леной квартира.
— Ах так? — голос тёти стал злым. — Ну, смотри. Мать твоя сейчас в церковь пошла, свечку тебе ставить. Не за здравие. И мы всем расскажем, какой ты неблагодарный. Ты же на шее у матери сидел! Мы на тебя в суд подадим! Риточка сказала, что можно признать сделку по покупке квартиры недействительной, так как ты брал у матери деньги!
Я положил трубку. Лена стояла в дверях спальни, слышала всё.
— Знаешь что, — сказала она спокойно, — я устала бояться. Я пошла к знакомому риелтору. Надо узнать, сколько мы сможем выручить за квартиру, если продадим её срочно. И уедем подальше от твоей семейки. Я не хочу, чтобы наши будущие дети жили в этом аду.
Она оделась и ушла, хлопнув дверью. Я остался один. Сидел на кухне, пил холодный чай и пытался собраться с мыслями. А через час позвонила соседка снизу, баба Шура.
— Денис, ты дома? Там твоя мать под окнами стоит, кричит что-то, людей собирает. Иди, разберись, а то милицию вызовут.
Я выбежал на улицу. Мама стояла прямо у подъезда, размахивая руками. Вокруг уже собралась небольшая толпа — бабушки с лавочки, какие-то мужики, женщина с коляской.
— Люди добрые! — кричала мама. — Сын родной меня на старости лет на мороз выгнал! Шубу мне купил старую, с чужого плеча, а когда я сказать решила, он меня выгнал! И невестка его, стерва, меня собаками травила!
Никаких собак у нас не было. Я подошёл к ней.
— Мам, пойдём домой. Хватит позориться.
— Ах, позориться?! — она швырнула в меня что-то тёмное. Я машинально поймал — это была та самая шуба. — На, подавись! Проклинаю тебя! Не будет у тебя детей, не будет счастья, сгинешь ты в нищете!
Шуба упала в грязный снег. Я стоял и смотрел, как мама разворачивается и уходит, а толпа гудит. Кто-то сочувственно качал головой, кто-то осуждающе смотрел на меня.
В этот момент из-за угла вышла Лена. Она увидела эту сцену, подошла ко мне, взяла меня за руку и, не обращая внимания на орущую мать, тихо сказала:
— Пошли. Я продала квартиру.
Мы зашли в квартиру, и я прислонился спиной к двери. Ноги не держали. Лена прошла на кухню, села за стол и уставилась в одну точку. Я слышал, как за окном ещё гомонит толпа, но постепенно голоса стихали.
— Лен, что значит продала? — спросил я наконец. Голос прозвучал хрипло, чужо.
— То и значит. — Она подняла на меня глаза. — Я сегодня была у риелтора. Света, моя знакомая, помнишь? Она сказала, что на нашу квартиру есть покупатель. Семья с ребёнком, срочно нужно расширяться. Они готовы дать хорошую цену и въехать через месяц.
— Через месяц? — я сполз по двери и сел на пол в коридоре. — Лен, мы не можем через месяц. Куда мы денемся?
— Найдём. Снимем что-нибудь. А эту квартиру пусть твоя мамочка с тётей Верой делят, если так хотят. Или в суд подают на пустое место.
Я закрыл лицо руками. В голове был полный хаос. Мама с проклятиями, шуба в снегу, тётя Вера с угрозами, Риточка с юридическими терминами, и теперь это.
— Ты должна была со мной посоветоваться, — сказал я глухо.
— А ты со мной советовался, когда шубу покупал? — Лена вскочила, голос зазвенел. — Ты со мной советовался, когда матери новую шубу обещал? Ты вообще хоть раз меня спрашивал, прежде чем тратить наши общие деньги? Нет! А теперь я решаю. И я решила: хватит.
Она выбежала из кухни, через минуту я услышал, как хлопнула дверь спальни. Я остался сидеть на полу, глядя на шубу, которую Лена повесила обратно. Красивая. Дорогая. Из-за которой всё и началось.
Утром я проснулся на том же полу. Тело затекло, шея болела. Лена уже не спала — сидела на кухне с ноутбуком, пила кофе. На меня не взглянула.
— Лен, давай поговорим спокойно.
— О чём? — она отхлебнула кофе. — Я уже всё решила. Сегодня приедет Света с покупателями, посмотрят квартиру, если всё устроит — завтра задаток.
— Так быстро?
— А чего тянуть? Чем быстрее уедем, тем быстрее забудем этот кошмар.
Я сел напротив. Хотел взять её за руку, но она отдёрнула.
— Лен, я понимаю, ты злишься. Но может, не надо рубить с плеча? Может, попробуем поговорить с мамой, объяснить...
— Объяснить? — она отставила чашку. — Ты вчера видел, как она кричала? Как шубу в грязь кидала? Как проклинала тебя при всех? И после этого ты хочешь с ней говорить? Денис, очнись. Она не успокоится, пока не получит своё. А своё для неё — это наша квартира. Или ты, без Лены. Выбирай.
Я молчал. Потому что понимал: она права.
В дверь позвонили. Я вздрогнул. Лена спокойно пошла открывать. На пороге стояла симпатичная женщина лет тридцати с хвостиком и молодой парень в очках.
— Лена, привет! — женщина обняла мою жену. — Это Олег, мой клиент. Покажешь хозяйство?
— Проходите, — Лена посторонилась.
Покупатели ходили по квартире, заглядывали в шкафы, трогали батареи. Я сидел на кухне и чувствовал себя предателем. Мы столько лет платили ипотеку, делали хоть и маленький, но ремонт, обживали эти стены. А теперь чужие люди будут здесь жить.
Олег вышел на балкон, постучал по раме.
— А окна когда меняли?
— Не меняли, — ответила Лена из комнаты. — Старые ещё.
— Дует сильно?
— Зимой заклеиваем, терпимо.
Я вспомнил, как мы мечтали поставить новые окна. Как Лена мёрзла в пледе. И как я потратил эти деньги на мамину шубу. Ком подкатил к горлу.
Покупателям квартира понравилась. Они переглянулись с риелтором, отошли в сторону, пошептались. Потом Света подошла к нам.
— Лена, Денис, они готовы дать цену, которую мы обсуждали. Задаток десять процентов сегодня, остальное — при сделке через две недели. Устраивает?
Я посмотрел на Лену. Она кивнула.
— Устраивает.
Олег достал из сумки пачку денег, отсчитал. Лена взяла, даже не пересчитав, сунула в карман. Света составила какой-то договор, они подписали. Всё произошло так быстро, что я не успел опомниться.
Когда покупатели ушли, Лена села за стол и разрыдалась. Впервые за эту неделю. Я подошёл, обнял её, и она не отстранилась.
— Прости меня, — шептал я. — Прости, дурак.
— Мы столько лет эту квартиру обихаживали, — всхлипывала она. — А теперь из-за твоей матери всё рухнуло.
— Не рухнуло. Мы новую купим. Вместе. Без неё.
Лена подняла на меня заплаканные глаза.
— Ты правда готов без неё? Совсем?
— Правда.
Она вытерла слёзы, отстранилась.
— Посмотрим. Время покажет.
До вечера мы просидели в тишине. Я собрал несколько коробок с книгами, Лена перебирала вещи. Никто не звонил, и это было странно. Мама обычно не выдерживала и дня без новостей. Но тут молчала. И это молчание пугало больше, чем её крики.
На следующий день я пошёл на работу. Лена осталась дома — нужно было готовить документы для сделки. В обед мне позвонил незнакомый номер.
— Денис? — голос мужской, официальный. — Вас беспокоят из опеки. Поступил сигнал, что вы ненадлежащим образом содержите свою мать, пожилого человека. Нам нужно побеседовать.
У меня сердце упало.
— Кто сигнал подал?
— Не могу разглашать. Мы приедем завтра по адресу вашей прописки. Будьте дома.
Я позвонил Лене. Она выслушала и выдохнула:
— Это тётя Вера. Или твоя мать. Додумались до опеки. Ладно, пусть приезжают. Нам скрывать нечего.
Но на душе было погано. Я представлял, как они придут, будут задавать вопросы, рыться в нашей жизни. И всё из-за мамы.
Дома Лена уже кипела. Она нашла в интернете, как общаться с опекой, распечатала какие-то справки.
— У нас всё чисто. Квартира продаётся, но мы пока тут живём. Мать твоя с нами не проживает, на иждивении не состоит. Пусть проверяют.
Наутро в дверь позвонили. Две женщины в строгих костюмах, с папками. Мы пустили их, показали квартиру, документы. Они задавали вопросы, записывали. Я рассказывал, что мама живёт отдельно, в другом городе, мы поддерживаем связь, помогаем по мере возможности.
— А почему она утверждает, что вы её выгнали и оставили без средств? — спросила одна.
— Это неправда, — ответила Лена твёрдо. — Мы всегда ей помогали. Недавно Денис подарил ей дорогую шубу. Можете проверить.
— Шубу? — женщина удивлённо подняла брови.
— Да. Мы копили на ремонт, но он решил сделать подарок матери. И в благодарность она устроила скандал, прокляла его при соседях и уехала.
Женщины переглянулись.
— Хорошо. Мы проверим информацию. Если всё так, то претензий не будет.
Они ушли. Я выдохнул. Лена села на диван.
— Это не конец, Денис. Они придумают что-то ещё.
И она оказалась права. Через два дня позвонила Риточка-юрист.
— Денис, здравствуйте. Тамара Львовна подала заявление в суд. О признании права на долю в квартире и о взыскании алиментов на содержание. Судебное заседание через месяц. Советую нанять адвоката.
Я молча слушал гудки. Алименты. На мать. Которая здорова, работает (да, она работала уборщицей в школе, получала небольшую пенсию) и живёт отдельно. Это было уже слишком.
Вечером мы сидели с Леной и смотрели на повестку, которую принёс почтальон. Бумага с гербовой печатью, официальный язык. Реальность, от которой не спрятаться.
— Что будем делать? — спросила Лена.
— Бороться, — ответил я. — Найму адвоката. Докажем, что она врёт.
— Денис, — Лена посмотрела на меня устало. — Ты понимаешь, что это война? Настоящая война с твоей матерью.
— Понимаю.
— И ты готов?
Я посмотрел на шубу, всё ещё висящую в коридоре. Напоминание о моей глупости.
— Готов. Потому что терять мне уже нечего. Кроме тебя.
Лена улыбнулась. Впервые за долгое время.
— Тогда давай готовиться.
Мы обнялись. А за окном завывал ветер, и старые окна дрожали от его порывов. Но нам вдруг стало теплее. Вместе.
Месяц до суда пролетел как один день. Мы с Леной жили в каком-то лихорадочном ритме: работа, сбор документов, встречи с адвокатом, бесконечные звонки. Квартира постепенно пустела — коробки с вещами громоздились в углу комнаты, чемоданы стояли в прихожей. Покупатели ждали, мы договорились, что сделка состоится сразу после суда, чтобы не создавать лишних сложностей.
Адвоката нам порекомендовала Света, риелтор. Михаил Борисович, мужчина лет пятидесяти, спокойный, уверенный, с внимательными глазами. Он выслушал нашу историю, изучил документы и сказал:
— Шансы хорошие. У вашей матери нет никаких доказательств, что она вкладывалась в квартиру. Алименты на родителей — это вообще сложная история. По закону дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей. Но ваша мать работает, получает пенсию, нетрудоспособной не признана. Так что это просто попытка давления.
— А дарственная? — спросила Лена. — Она требовала, чтобы Денис переписал на неё половину.
— Это вообще ничем не обосновано. Дарение — дело добровольное. Никто не может заставить. Так что готовьтесь, собирайте доказательства, что вы помогали матери, а не она вам. Квитанции, переводы, свидетельские показания.
Мы принесли всё, что нашли: чеки о переводах маме на карту, распечатки звонков, даже фотографии с подарками. Лена нашла в телефоне видео, где мама на юбилее примеряет ту самую шубу и смеётся от счастья. Это видео потом сыграло свою роль.
За неделю до суда позвонила тётя Вера. Я не хотел брать трубку, но Лена сказала: возьми, может, прояснится что-то.
— Денис, — голос тёти был приторно-сладким, — может, договоримся по-хорошему? Мать ведь не враг тебе. Она просто хочет, чтобы ты был рядом. Откажись от суда, забери заявление, и мы всё уладим. Она даже согласна не переезжать, просто чтобы ты помогал ей деньгами. Ну, тысяч по двадцать в месяц. Это же немного для тебя?
— Тётя Вера, у меня ипотека, — ответил я. — Я и так помогал, когда мог. Но двадцать тысяч в месяц я не потяну.
— Ах, не потянешь? — голос мгновенно стал жёстким. — Ну тогда пеняй на себя. В суде всё расскажем, какие вы с Ленкой жмоты. И про шубу эту расскажем, что ты её, считай, украл у матери, потому что она тебе деньги на неё давала.
— Она не давала. Я сам копил.
— Докажи.
И тётя Вера бросила трубку.
Я сидел и смотрел на телефон. Лена гладила меня по плечу.
— Не переживай. У нас есть доказательства.
Накануне суда мы перевезли большую часть вещей в съёмную квартиру — небольшую однушку на окраине города, которую нашли через знакомых. Хозяин попался нормальный, пустил с правом прописки, хоть и временной. Квартира была старой, с облезлыми обоями и скрипучими полами, но чистой. И окна там были пластиковые, новые. Лена обрадовалась этому, как ребёнок.
— Смотри, не дует! — она проводила рукой по подоконнику. — Я уже и забыла, каково это — сидеть у окна и не мёрзнуть.
Я обнял её.
— Потерпи немного. Накопим, купим свою. С хорошими окнами.
— Главное, чтобы без твоей мамы, — вздохнула она. — Прости, но это правда.
— Я знаю.
Утром в день суда мы оделись строго, как на праздник, хотя на душе скребли кошки. Лена надела тёмное платье, я — костюм, в котором на свадьбе женился. Адвокат ждал нас у здания суда.
— Не волнуйтесь, — сказал он. — Говорите только правду, не нервничайте. Если будут провокации, молчите, я отвечу.
В зале заседаний было холодно и официально. Мы сели на скамью слева. Справа расположились мама, тётя Вера и Риточка-юрист. Мама выглядела бледной и несчастной, в тёмном платке, сжимая в руках платочек. Она бросила на меня быстрый взгляд и отвернулась. Тётя Вера смотрела нагло, даже вызывающе. Риточка перебирала бумаги.
Судья — женщина лет сорока, с усталым лицом — начала заседание. Зачитала суть иска: признание за Тамарой Львовной права на долю в квартире, взыскание алиментов на содержание, а также компенсацию морального вреда за вынужденное проживание в плохих условиях.
— Истец, ваши доказательства, — сказала судья.
Мама встала, всхлипнула.
— Я одна воспитывала сына. Муж ушёл, когда Денису было три года. Я работала сутками, ночами не спала, чтобы он был одет, обут. А когда он женился на этой... — она кивнула в сторону Лены, — он про меня забыл. Я им деньги давала на ремонт, пять тысяч, а может, и больше. А они меня выгнали, шубу старую подсунули, и живут теперь, горя не знают.
Судья слушала внимательно.
— У вас есть доказательства передачи денег? Расписки, чеки, свидетельские показания?
— Вот, — тётя Вера встала. — Я свидетель. Сама видела, как Люба отдавала деньги. И ещё соседка наша, Нина Ивановна, тоже видела. Она не пришла, болеет, но мы можем её пригласить.
Риточка подала какие-то бумаги.
— Также у нас есть справка о доходах истицы, — сказала она. — Пенсия маленькая, работать тяжело. А сын обязан помогать по закону.
Судья взяла бумаги, полистала.
— Ответчик, ваше слово.
Я встал. Колени дрожали.
— Это неправда. Мама никогда не давала нам денег на квартиру. Мы копили сами, платили ипотеку сами. Я помогал маме, как мог: переводил деньги, дарил подарки. Недавно подарил шубу за полмиллиона рублей, вот доказательства.
Адвокат подал чеки из мехового салона, выписки с моей карты о переводах маме за последние три года. И видео с юбилея, где мама в шубе улыбается и благодарит.
— Ваша честь, разрешите продемонстрировать видео, — сказал Михаил Борисович.
Судья кивнула. На ноутбуке включили запись. Мама на экране кружится в шубе, смеётся, говорит: Сынок, спасибо, я самая счастливая!
В зале повисла тишина. Мама побледнела. Тётя Вера заёрзала.
— Это не считается, — выкрикнула она. — Это она от радости, а потом оказалось, что шуба старая, кролик крашеный!
— Экспертиза подтвердила, что шуба из натуральной норки, — спокойно ответил адвокат. — Вот заключение.
Судья изучала бумаги. Потом подняла глаза на маму.
— Истица, поясните, почему вы, получив такой дорогой подарок, утверждаете, что сын вас бросил?
Мама заплакала. Настоящими слезами, не наигранными.
— Я не знаю... Я просто хотела, чтобы он был рядом. А эта... Ленка его настраивает против меня. Я же мать! Я его родила!
— Это не юридический аргумент, — отрезала судья. — У вас есть что-то ещё, кроме слов?
Риточка попыталась вставить слово, но судья её остановила.
— Я вижу, что доказательств передачи денег на квартиру у вас нет. Фактов жестокого обращения или невыплаты алиментов тоже не подтверждено. Напротив, ответчик предоставил доказательства помощи. В удовлетворении иска отказываю.
Мама вскрикнула и схватилась за сердце. Тётя Вера подскочила к ней.
— Плохо! Вызовите скорую!
Судья нахмурилась, но вызвала медсестру. Маму увели в подсобку, тётя Вера побежала за ней. Риточка быстро собрала бумаги и выскользнула из зала.
Мы с Леной стояли, не веря, что всё кончилось.
— Свободны, — сказала судья и устало махнула рукой.
На улице было солнечно, хотя холодно. Лена взяла меня за руку.
— Всё? Правда всё?
— Всё, — ответил я. — Мы выиграли.
Но радости почему-то не было. Только опустошение и жалость к маме, которая сейчас лежит в кабинете у медиков с приступом.
Через час позвонила тётя Вера. Голос у неё был злой, но уже без прежней наглости.
— Денис, мать в больницу забрали. Давление двести. Если что случится, ты будешь виноват. И запомни: мы не отстанем. Мы ещё пожалуемся, в вышестоящие инстанции. Риточка сказала, можно обжаловать.
— Обжалуйте, — ответил я устало. — Но маме передайте, что я её люблю. И если она захочет нормально общаться, без судов и скандалов, я всегда открыт.
— Нормально? — тётя Вера хмыкнула. — С такой невесткой, как твоя, нормально не будет. Прощай.
Она отключилась.
Мы с Леной поехали в новую съёмную квартиру. По пути заехали в магазин, купили продуктов, даже бутылку вина. Вечером сидели на стареньком диване, пили вино из пластиковых стаканчиков и молчали.
— Знаешь, — сказала Лена, — я думала, что после суда станет легче. А не становится.
— Потому что это не конец. Это только начало новой жизни. Без мамы, без скандалов. Надо привыкнуть.
— А ты сможешь? Совсем без неё?
Я задумался.
— Не знаю. Но с ней, как было, я больше не хочу.
Лена прижалась ко мне.
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
В окно дуло. Но пластиковые рамы держали тепло. Я подошёл, потрогал стекло — холодное, но щелей нет.
— Хорошие окна, — сказал я.
— Ага. — Лена улыбнулась. — Только теперь они съёмные.
— Ничего. Скоро будут свои.
Ночью мне приснилась мама. Молодая, весёлая, с косичками. Она держала меня за руку и вела в школу. Я проснулся и долго смотрел в потолок. За стеной тикали часы, Лена мирно дышала рядом. И было тихо. Впервые за долгие месяцы тихо.
Через два дня мы подписали документы на продажу квартиры. Отдали ключи покупателям, забрали остаток денег. Часть ушла на погашение ипотеки, часть осталась на первый взнос за новую квартиру. Мы уже присмотрели одну — в новостройке, с тёплыми полами и большими окнами. До заселения ещё полгода, но мы готовы ждать.
Из старой жизни мы забрали только самое нужное. И шубу. Лена сказала: пусть висит, как напоминание. О том, что дорогие подарки не заменяют тепла. И что иногда любовь измеряется не мехом, а чем-то другим.
Мама из больницы выписалась через неделю. Позвонила сама, голос слабый, но спокойный.
— Сынок, прости меня. Я дура старая. Наслушалась Верку, она и надоумила. И Риточка эта... прости, если сможешь.
— Мам, я прощаю. Но жить вместе мы не будем. И деньги на шубы я больше давать не буду. Если хочешь общаться — давай общаться. По-человечески.
Мама помолчала.
— Хочу. Я правда хочу. Приезжай как-нибудь. Один. Без Ленки. Посидим, поговорим.
— Вдвоём не получится, мам. Лена — моя жена. Если ты её не принимаешь, меня тоже не примешь.
Долгая пауза. Потом тихое:
— Ладно. Приезжайте вдвоём. Постараюсь... постараюсь быть нормальной.
Мы положили трубки. Лена смотрела на меня вопросительно.
— Мама звала в гости. Обоих.
— Поедем?
— Поедем. Посмотрим, что из этого выйдет.
— А если опять начнёт?
— Тогда уйдём. И больше не вернёмся. Но попробовать стоит. Ради меня. Ради нас.
Лена кивнула.
— Хорошо. Ради тебя.
За окном падал снег. Крупными хлопьями, красиво. В новой квартире было тепло. И мы были вместе. А остальное — приложится.
Мы ехали к маме через две недели после того разговора. Всё это время я ловил себя на мысли, что боюсь этой встречи. Боюсь, что снова начнутся скандалы, упрёки, слёзы. Но Лена сказала: надо ехать. Хотя бы для того, чтобы поставить точку. Какую бы ни было.
За окнами машины мелькали заснеженные поля, редкие деревеньки, придорожные кафе. Я молча вёл, Лена смотрела в навигатор. До маминого посёлка оставалось около часа.
— Волнуешься? — спросила она.
— Есть немного.
— Я тоже. Но если что — мы сразу уедем. Договорились?
— Договорились.
Мама жила в старом одноэтажном доме на краю посёлка. Дом достался от бабушки, и мама всегда жаловалась, что он старый, холодный, требует ремонта. Но когда я предлагал помочь с ремонтом, она отмахивалась: не надо, сами как-нибудь. Теперь я понимал почему: ей выгоднее было жаловаться, чтобы вызывать жалость.
Мы подъехали к калитке. Двор был расчищен от снега, у крыльца стояли мамины старые сапоги. Я заглушил двигатель, и мы вышли.
Дверь открылась до того, как мы успели постучать. Мама стояла на пороге — в тёплом платке, в старом халате поверх кофты. Лицо осунувшееся, под глазами синяки. Но взгляд уже не тот, колючий, а усталый, почти виноватый.
— Заходите, — сказала она тихо и посторонилась.
В доме было жарко натоплено, пахло пирогами. Мама всегда пекла, когда ждала гостей. На столе в большой комнате стояла посуда, чайник закипал на плите.
— Раздевайтесь, проходите, — суетилась мама. — Лена, давай помогу.
Лена сняла пальто, повесила на вешалку. Я видел, как она напряжена, но старается держаться спокойно.
Мы сели за стол. Мама разлила чай, придвинула тарелку с пирожками.
— С капустой, как ты любишь, Денис. И с повидлом, Лена, ты вроде сладкое любишь?
Лена удивлённо подняла брови. Мама никогда не запоминала, что кто любит.
— Спасибо, Тамара Львовна, — вежливо ответила она.
Некоторое время сидели молча. Я откусил пирожок — вкус детства, такой же, как много лет назад. Мама смотрела на нас и теребила край платка.
— Я хотела извиниться, — начала она наконец. — За всё. За шубу эту дурацкую, за скандалы, за суд. Вера меня подбила, она всегда умела. И Риточка эта... юрист липовый, как потом оказалось. Её даже лицензии нет, обманула нас.
Я переглянулся с Леной.
— Мам, а ты сама? Сама ты чего хотела?
Мама вздохнула.
— Сама я... глупая была. Думала, если ты мне дорогой подарок сделаешь, значит, любишь. А потом Зинка эта с шубой своей... меня как током ударило. Показалось, что ты мне дешёвку купил, чтобы откупиться. Что я тебе не нужна. Глупо, да?
— Глупо, мам.
— А потом Вера давай накручивать: он тебя бросит, Ленка его заберёт, ты одна останешься. Я и повелась. Испугалась одиночества. Думала, если квартиру отсудим, ты ко мне привязан будешь. Дура старая.
У неё на глазах выступили слёзы. Лена вдруг потянулась и накрыла её руку своей ладонью.
— Тамара Львовна, мы не враги вам. Мы никогда не хотели вас вычеркивать. Но так, как было, нельзя. Вы должны это понять.
Мама кивнула, вытирая слёзы.
— Понимаю. Теперь понимаю. Я в больнице лежала, думала много. И поняла: я сама всё испортила. Своими руками. Денис, ты прости меня, если можешь.
Я встал, обнял её. Она прижалась ко мне, как маленькая, и заплакала в голос. Лена тоже встала, обняла нас обоих. Мы стояли так посреди комнаты, и в этот момент что-то важное сдвинулось, растаяло, отпустило.
Потом мы снова пили чай, и мама рассказывала про свою жизнь. Про то, как тяжело одной, про соседей, про то, что Вера теперь с ней не общается — обиделась, что мама на суде её не поддержала. Про то, что Зинка, та самая подруга, оказалась нормальной, даже заходила проведать в больницу.
— Она сказала, что шуба у меня красивая, и никакая это не подделка, — мама усмехнулась. — А я из-за неё столько дров наломала.
— Мам, а где та шуба? — спросил я.
— В шкафу висит. Я её берегу. Думаю, может, продать? Деньги вам отдать? Вы же из-за меня квартиру продали.
Лена покачала головой.
— Не надо продавать. Носите на здоровье. Мы квартиру продали не из-за вас, а чтобы новую жизнь начать. Без старых проблем.
Мама посмотрела на неё с благодарностью.
— Какая ты у него хорошая, Лена. А я дура, не видела. Прости меня и ты.
— Прощаю, — тихо ответила Лена.
Мы проговорили до вечера. Мама показала фотографии, напоила нас чаем ещё несколько раз, заставила взять с собой банку варенья. Когда мы уезжали, она стояла у калитки и махала рукой, пока машина не скрылась за поворотом.
В машине Лена молчала, смотрела в окно. Потом сказала:
— Знаешь, я думала, будет хуже.
— Я тоже.
— Может, она правда изменится?
— Не знаю. Посмотрим. Но надежда есть.
Через месяц мы заехали к маме снова. Просто так, проведать. Она обрадовалась, как ребёнок, напекла пирогов, показала, что сделала небольшой ремонт в комнате — побелила потолок, переклеила обои. Мы помогли ей прибраться во дворе, починили старый забор.
Лена с мамой даже начали общаться. Осторожно, но без прежней вражды. Мама перестала критиковать, перестала лезть с советами. Кажется, она действительно поняла, что если хочет быть с нами, надо уважать наши границы.
Тётя Вера объявилась через полгода. Позвонила маме и сказала, что Риточку ту самую арестовали за мошенничество — она не одну семью развела. Вера просила прощения, но мама разговаривала с ней сухо и коротко. Сказала мне потом:
— Хватит с меня советчиков. Сама буду жить, своим умом.
Мы с Леной купили квартиру в новостройке. Небольшую, но светлую, с большими окнами. Первым делом поставили хорошие стеклопакеты, тёплые полы. Лена выбирала шторы, я монтировал полки. Мы делали это вместе, и это было счастье.
Шуба мамина так и висит у неё в шкафу. Иногда она надевает её, когда идёт в гости или в магазин. Говорит, что греет. И не только мех.
А мы приезжаем к ней раз в месяц, помогаем по хозяйству, сидим на кухне, пьём чай. Иногда мама приезжает к нам. Теперь она не командует, не учит, не жалуется. Просто сидит на диване, смотрит телевизор или помогает Лене на кухне. И мы разговариваем. Обо всём. Как нормальная семья.
Однажды вечером мы сидели в новой квартире, за окнами падал снег, в комнате горел торшер. Лена читала книгу, я смотрел в телефон. И вдруг она сказала:
— Денис, а я ведь тебя тогда чуть не бросила.
— Знаю.
— Что бы ты делал?
— Не знаю. Наверное, пожалел бы всю жизнь.
— Хорошо, что не бросила.
Я отложил телефон, подошёл к ней, обнял.
— Хорошо, что ты у меня есть.
За окном снег падал всё гуще, укутывая город белым покрывалом. В новой квартире было тепло, и окна не дули. И мы были вместе.
А мама? Мама звонила завтра. Сказала, что хочет приехать, привезти свои фирменные пирожки. Лена обрадовалась и сказала: пусть приезжает, я соскучилась.
Жизнь продолжается. Иногда она делает больно, иногда учит, иногда дарит надежду. Главное — не терять друг друга. И вовремя ставить новые окна.