Шелковистая ночь опустилась на улицы Рима, окрасив их в темный бархат, усеянный золотыми отражениями фонарей. Мария шла рядом с Гуерино, её рука лежала в его. Он был красив в своей итальянской небрежности — тёмные локоны, спадающие на лоб, открытая улыбка, черная рубашка и брюки, жестикулирующая свободная рука, рисующая в воздухе планы на вечер.
— Я нашёл идеальное место, cuore mio! Небольшой джазз-бар с живой музыкой. Мои друзья уже там. Они тебе понравятся, — говорил он, и его энергия била ключом. Он воспринимался ей, как хаотичный фонтан юношеского энтузиазма. Мария улыбалась, ловя это настроение, как ловят попутный ветер. Её шелковое платье сливового цвета, доходящее почти до сандалий, с фиолетовыми камнями на застежке, в цвет платью, развевалось на ветру. После сегодняшнего дождя волосы девушки завились в небольшие кудри, делая её образ более расслабленным. Гуерино переодически поправлял тонкие лямки, спадающие с плеч девушки, и прижимал её к своей груди, стремясь защитить от морского ветра.
Бар «Alexanderplatz Jazz Club» оказался действительно неподалеку. Из приоткрытой двери лилась томная саксофонная нота, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Внутри было именно так, как обещал Гуерино: тесно, дымно, сладко пахло кофе, алкоголем и человеческими историями.
За столиком у крошечной сцены сидели двое. Мужчина, чуть старше Гуерино, выглядел абсолютно спокойным и чувствовал себя в этом баре, как «в своей тарелке». Его волосы были убраны назад при помощи солнечных очков, а в зелёных глазах горел озорливый огонек. И девушка.
Мария задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем необходимо. На вид — её ровесница, возможно, чуть постарше или наоборот. У юной красавицы были локоны цвета спелой пшеницы, весьма эстетично уложенные на правое плечо. Но что первое привлекло внимание Марии — её улыбка. Она вспыхнула, как прожектор, широко, искренне, озаряя всё лицо и делая его не просто милым, а магнетически притягательным. И глаза. Голубые, как высокое альпийское небо после грозы, ясные и невероятно добрые. В них не было ни капли стеснения или оценки, только живой, неподдельный интерес.
— Анна, Фредерико, это Мария! — представил Гуерино, отодвигая стул для своей спутницы.
Анна встала, и её движение было настолько лёгким, и при этом грациозным, что Мария невольно засмотрелась. Она не протянула руку для формального рукопожатия, а сделала шаг навстречу, и сжала обе ладони Марии в своих, как будто встречала старого друга.
— Очень приятно, Мария! Гуерино только и говорит о тебе, — её русский акцент был почти неуловим, смягчённый итальянской певучестью, но для слуха Марии он прозвучал громко и по-родному. Щемяще родно.
— Взаимно, — ответила Мария по-русски, и её собственная улыбка ответила Анниной тем же теплом. В энергии этой девушки было что-то... чистое. Ясное. Как родник в глухом лесу. Никакой мишуры, никаких сложных, тёмных завитков, которые Мария так часто видела в людях. Анна улыбнулась ещё шире и после недолгих приветственных ритуалов вся компания села за стол.
Вечер потек легко, как молодое вино в их бокалах. Говорили об Италии, о разнице северных и южных городов, о еде. Лёгкая джазовая музыка способствовала лёгкой атмосфере разговора.
Анна оказалась остроумной и наблюдательной, её смех был звонким и заразительным. Мария ловила себя на том, что смотрит не на Гуерино, а на эту странную русскую девушку с альпийскими глазами, чувствуя необъяснимое душевное тяготение.
В какой-то момент мужчины, сославшись на духоту, вышли на перекур в узкий переулок. Девушки остались за столом, переместившись поближе друг к другу.
— Не надоело им это курение? — с лёгким презрением сказала Анна, наблюдая за ними в окно. — Отравлять себя добровольно, когда мир и так полон ядов, — девушка тут же улыбнулась, чтобы смягчить собственный тон.
— Это их выбор, — пожала плечами Мария, играя с ножкой бокала. — Свобода воли, основа основ.
— Или отсутствие воли, — парировала Анна, и её взгляд упал на руку Марии, лежавшую на столе. Внезапно её глаза расширились. Она аккуратно, почти с благоговением, протянула палец и едва коснулась мизинца Марии, чуть ниже ногтевой пластины. Там, в едва заметной складке кожи, была маленькая, идеально круглая родинка, тёмно-коричневая, как мушка.
— Marca, — тихо прошептала Анна, но тут же поправилась, перейдя на русский, от которого у Марии похолодела кожа. — Знак.
Мария не отдернула руку. Она медленно подняла глаза и встретила её взгляд. В голубых глазах Анны не было ни страха, ни осуждения. Только понимание. Глубокое, древнее понимание. Почти родственное. Не успев, Мария, подумать о том, что же знает эта, ангельской внешности девушка о ведьмах, Анна повернула свою собственную ладонь. На том же месте, на её левом мизинце, красовалась почти идентичная метка.
Мир в баре сузился до размеров их стола. Шум отступил, оставив только тихий гул и биение двух сердец, внезапно нашедших общий, понятный только им ритм.
— Травница? — первой нарушила молчание Мария, и её голос звучал непривычно тихо.
— Целительница, — кивнула Анна, и её лицо снова озарилось улыбкой. — Учусь в медицинском в Санкт-Петербурге. Специализация — фармакология, конечно. Моя дипломная работа пишется на кухне, среди котлов и сушёных трав. Зелья, мази, настойки... Хочу помогать. По-настоящему.
Мария не могла сдержать удивлённой ухмылки.
— Из всех возможных развлечений за сто лет — ты выбрала лекции, сессии и учебники? — девушка по-доброму усмехнулась.
— А что ты выбирала? — парировала Анна, поднимая бокал. — Или хочешь сказать, ты не училась? — сощурив глаза, девушка с наигранной подозрительностью вгляделась в лицо собеседницы.
Мария рассмеялась.
— Ох, я на своем веку повидала многое. Парижская академия изящных искусств в двадцатых. Оксфорд по направлению истории в пятидесятых. В девяностых даже училась на факультете вычислительной математики и кибернетики в МГУ, чисто из интереса. У меня пять дипломов. Два, впрочем, уже можно считать музейными экспонатами.
— И ни одного медицинского? — Анна склонила голову набок, как любопытная птичка. — Это же магия в чистом виде! Представь, если направить нашу силу на великое общечеловеческое благо. На соединение нашего дара с современной наукой. Чтобы не просто шептать заклинания над отваром, а понимать, какая молекула в ромашке отвечает за успокоение, и как усилить её в тысячу раз с чистым намерением.
Она говорила с таким жаром, что её голубые глаза буквально горели. Она рассказывала о свойствах редких трав, о забытых славянских рецептах, которые она восстанавливала по крупицам, о том, как можно излечивать не только тело, но и ауру. Мир её науки и магии переплетался в единое, ослепительное полотно. Огонь, горящий в ней, от любви к собственному делу, чувствовался издалека.
Мария слушала, словно зачарованная. За столетия скитаний она видела много ведьм: тёмных, светлых, одиноких отшельниц и светских колдуний. Но такой — юной, яростной, умной и идеалистичной — ещё не встречала. В её словах был смысл. Цель. То, чего Марии так не хватало последние... сколько там? Лет тридцать? Или пятьдесят?
Мужчины вернулись, пахнущие табаком и ночной прохладой. Гуерино обошёл стол, и прежде, чем сесть на своё место, легко приобнял Марию за плечи и запечатлел на ее щеке поцелуй.
Вечер продолжился, но теперь между девушками всё прочнее тянулась незримая нить понимания. И родства. Они болтали и смеялись уже как подруги, обмениваясь взглядами, полными тайных шуток, понятных только им. Под конец вечера, когда музыканты заиграли что-то безумно зажигательное, Анна схватила Марию за руки и закружила в импровизированном танце у стола, их смех сливался с гитарной мелодией, а такое странное чувство девичьего счастья распространялось по всему телу.
Обменявшись контактами — не только номерами, но и аккаунтами в мессенджерах — они расстались у выхода из бара. Анна крепко обняла Марию, прошептав на ухо: «Береги свой дар, сестра. И подумай о моих словах». А Мария в обнимку со своим партнёром прошли по набережной до его квартиры.
Ночь с Гуерино была такой, какой и должна была быть: страстной, бездумной, наполненной ароматом его кожи, вина и ночного Рима. Он уснул мгновенно, счастливо утомлённый, обвив её рукой. Мария лежала, глядя в потолок, на котором играли отсветы от проезжающих машин. Мысли в ее голове бежали одна за другой. Девушка аккуратно выползла из объятий Гуерино и, накинув его рубашку на свое обнаженное тело, она тихими шагами вышла на маленький балкон. Воздух был тёплым, сладким. Она думала об Анне. О её ясных глазах и горячей вере. «Учиться. Помогать. Быть ближе к дому». Эти слова звучали в её голове эхом.
«В чём смысл?» — спрашивала Мария себя, глядя на огни города, который был ей и родным, и бесконечно чужим. «Собирать впечатления, как пыльцу? Переживать романы, как смену времён года? Куда я иду? Что оставлю после себя, кроме смутных воспоминаний в сердцах случайных спутников?».
Девушка обернулась, глядя на спящего Гуерино. Красивый, мимолётный итальянец. Ещё одна яркая открытка в её бесконечном альбоме. Она тихо подошла к кровати, наклонилась и коснулась губами его виска, послав в сон крошечный импульс — пожелание удачи, счастья, любви. Без неё.
Потом отступила к балкону. Оглядела комнату в последний раз. И позволила ветру захватить её.
Тишина. Легкий хруст. Где стояла женщина, теперь сидела большая сова с изумрудными глазами. Она мягко взмахнула широкими крыльями, захватила цепкими лапками свою одежду, и бесшумно скользнула через ажурные прутья балкона и растворилась в тёмном бархате ночи.
Она летела низко над крышами Рима, чувствуя ветер в перьях, видя город в оттенках, недоступных человеку. Мария не стремилась тут же перевоплощаться, учитывая, что сова в Италии могла вызвать бурю вопросов. Ещё и с охапкой одежды в лапах. Ей хотелось прочувствовать, впитать в себя каждый момент этой маленькой итальянской жизни.
Уже ближе к дому Мария тихо приземлилась в тёмном сквере. Дрожь трансформации и она снова шла по улице, наспех натянув на себя платье и обувь.
На губах у неё играла та самая джазовая мелодия из бара. Она напевала её, на ходу импровизируя. Шаги её были легки, но в душе бушевал ураган. Образ Анны с её целебными зельями и медицинскими учебниками не выходил из головы. Север. Холод. Мать. Баня. Учёба. Смысл.
Возможно, столетнее странствие нуждалось в новой точке на карте. Не географической. А внутри неё самой. И эта точка, как ни странно, могла находиться в России. Там, где всё началось.
