Холод. Проклятый, серый линолеум буквально прилип к моей щеке. В ноздри ударил запах — нет, не просто старости — затхлой бумаги, пыли и прогорклого подсолнечного масла. Черт, как же противно. Я лежала на полу в его комнате. В комнате человека, который выпил из меня все соки за тридцать лет, а потом просто... исчез. Сдох, оставив мне эту пыльную коробку вместо жизни и гору долгов.
Над головой хрипел старый холодильник. Тяжело так, с надрывом, будто сейчас выплюнет мотор мне на ноги. И эта тишина... Знаете, такая тишина, от которой в ушах начинает звенеть? Я смотрела на трещину в потолке. Она была похожа на паутину, которая медленно, миллиметр за миллиметром, стягивалась вокруг моего горла. Может, я и впрямь из ума выжила? В пятьдесят четыре года лежать на грязном полу и слушать, как пыль танцует в луче света? Встать? Не могу. Тело — будто чужое, набитое мокрым песком. А рядом — стопка винила. Пожелтевшие конверты. Моя последняя соломинка или мой последний гроб?
Первая неделя после похорон была адом. Я не выходила. Вообще. Ела сухой хлеб и запивала его водой из-под крана, которая отдавала ржавчиной. Соседка, Лерка из сорок второй — та еще сплетница, — стучала в дверь по три раза на день. «Марин, ты там живая? Может, гречки принести? Или квартиру-то надумала продавать?». А я молчала. Затаилась, как мышь под плинтусом. Зачем мне её жалость? Чтобы она увидела меня такую — с немытой головой и в его старом халате? Нет уж. Увольте. К концу первого месяца я начала... чистить. Но не квартиру. Себя.
Знаешь, как это бывает? Сначала ты просто выбрасываешь одну разбитую кружку. Потом — охапку газет за девяностый год. А потом вдруг понимаешь, что под слоем вековой пыли — настоящая жизнь. Я наткнулась на те самые пластинки. «Led Zeppelin», «Pink Floyd», «Deep Purple»... Оригиналы, мать их. Те, что он прятал от меня в шкафу под замком, как цербер. Всегда орал: «Ты, Марина, в этом ни черта не смыслишь, не трогай своими ручищами, испортишь вещь!». А я взяла. Игла скрежетнула по царапанному винилу — звук, от которого зубы сводит, как от железа по стеклу. Но за ним... за ним пошла музыка. Настоящая. Мощная. Она выбивала из углов остатки его духа.
Ко второму месяцу я нашла покупателя. В интернете, представляешь? Приехал парень, лет двадцати пяти, патлатый, глаза горят, как у кота на валерьянку. Посмотрел на конверты, потрогал картон... и выложил на стол пачку денег. Такую, что у меня руки затряслись. Я тогда впервые за полгода купила себе нормальное мясо. И духи. Не те, что он любил — тяжелые, «статусные», от которых дышать нечем, — а свои. С запахом горького апельсина и морской соли.
К третьему месяцу я уже не ползала по линолеуму. Я его сорвала. К чертовой матери. Вместе с обоями, пропитанными табачным дымом, и вместе с памятью о том, как меня втаптывали в грязь три десятка лет. Я работала как проклятая — сама шпаклевала стены, сама красила. Руки были в извести, ногти сломаны, но внутри... внутри наконец-то стало тепло.
И вот пришла Лариса.
Сестра его, «святая» женщина, которая всегда считала меня бесплатным приложением к своему брату-гению, явилась, как всегда, без звонка. Ключи-то у неё были, дубликат завалялся. Думала, небось, застать меня в лохмотьях, рыдающую над пустым холодильником.
Открываю дверь. Она стоит на пороге — губы уточкой, на плече сумка под крокодила, в руках пакет с самым дешевым зефиром по акции. «Мариночка, ну как ты тут, бедняжка? Я вот решила проведать, может, помощь нужна? Квартиру-то давай выставлять на продажу, зачем тебе три комнаты, ты ж одна теперь, как перст... Половина-то доли по закону наша, мамина».
И тут она замолчала. Прямо на полуслове. Словно ей в горло кость вставили. Её взгляд упал на мои ноги. На мне были туфли. Новые. Кожаные. На тонком каблуке. Те самые, о которых я мечтала все эти годы, пока он на меня орал за каждую лишнюю пачку макарон. Лариса медленно подняла глаза. А у меня в квартире — ремонт. Стены белые, голый кирпич, свет софитов, всё современное, стильное. И стеллажи. Огромные стеллажи с винилом по всем стенам.
Она зашла в комнату, и её лицо... Боже, я бы отдала всё, чтобы запечатлеть этот момент. Оно сначала пожелтело, потом стало серым, как пепел, а потом побелело, как свежая известка. Рот открылся, а сказать нечего. Руки у неё задрожали так сильно, что пакет с зефиром выскользнул и шмякнулся прямо на мой новый ламинат. Она смотрела на меня, а видела... кого? Не ту серую мышь в засаленном переднике, которую они привыкли пинать походя. Она видела женщину. У которой в глазах — холодный расчет и свобода. «Марин... ты что... откуда это всё? На какие шиши?» — просипела она, и голос её сорвался на визг.
Я не стала кричать в ответ. Зачем? Сила — она ведь в тишине, в спокойном дыхании. Я просто подошла к ней вплотную, так, что почувствовала дешевый, приторный запах её лака для волос. «Лариса, — сказала я тихо, но так твердо, что она аж присела, вцепившись в косяк. — Квартиру я не продаю. Я выкупила доли. Все. Твою и мамину. Помнишь ту доверенность, которую ты мне подсунула на подпись в день похорон? Думала, я не глядя подмахну? А я переделала документы. Деньги за ваши доли уже на счету. Можешь забирать и катиться».
Её лицо перекосило. «Ты... ты ведьма! Брат для тебя всё делал, а ты на его костях бизнес устроила! Мы в суд пойдем!». Я только рассмеялась. Громко, в полный голос. «Иди, Ларочка. Иди. Только учти: все чеки на реставрацию пластинок, все накладные — на моё имя. И долги его, те пять миллионов, я тоже закрыла. Сама. Так что ты мне еще спасибо сказать должна, что в тюрьму за соучастие в его махинациях не присела».
Она пыталась что-то лепетать про «семью», про «совесть». Но я просто указала ей на дверь. Твердо. Без сомнений. Знаете, что самое смешное? Теперь Лариса работает на автомойке на окраине города. Да-да, та самая «графиня», которая брезговала пылью в моем доме, теперь моет чужие колеса за гроши. А я? Я открыла свой салон. «Винил и Кофе». Люди приходят ко мне за атмосферой, за историей, за звуком старой иглы.
И никто, слышишь, никто больше не смеет называть меня «пустотой».
Прошло два года. Я сижу в своем любимом кожаном кресле, смотрю, как в огромное панорамное окно бьется закатное солнце. В руках — стакан тяжелого стекла с дорогим виски. Без льда. Я люблю, когда обжигает горло, напоминая, что я живая. Моя квартира больше не пахнет прогорклым маслом и страхом. Она пахнет дорогим табаком, кожей, старым деревом и — самое главное — успехом.
Лариса иногда пишет. Скрытые номера, слезливые смс... просит в долг, клянется, что всё осознала. Я не отвечаю. Не из мести, нет. Просто... зачем мне мусор в телефоне? У меня теперь другая жизнь. Я смотрю на ту самую трещину на потолке — я её не заделала при ремонте. Оставила как шрам. Как напоминание о том дне, когда я лежала на холодном линолеуме и думала, что жизнь кончена. А это было начало. Самое прекрасное, мощное и честное начало в моей чертовой жизни.
Я НЕ ПРОСТО ВЫЖИЛА. Я ВЕРНУЛА СЕБЕ СВОЕ ИМЯ, СВОЙ ГОЛОС И ЗАСТАВИЛА ИХ ВСЕХ ЗАМОЛЧАТЬ. Навсегда. Теперь правила устанавливаю я. И мой винил крутится именно так, как я хочу.
А вы? Вы всё еще лежите на своем холодном полу, боясь поднять голову? Или ждете, пока кто-то придет и поднимет вас? Не придет. Только сами. Только через боль и пыль. Подумайте об этом, пока игла не дошла до последней дорожки. Ведь там, в конце, будет либо тишина, либо ваша главная песня. Что выберете вы?
Три года. Вот сколько прошло. Три года, как я не прикасалась к этому. Но вот эта комната. Его комната. Пыль. Да, она везде. Солнца, и то танцует в луче. Такой желтый. Я смотрю. А встать? Не могу. Тело — чужое. Как запах. Вот он. Затхлая бумага. Старые журналы. Прогорклое масло. Холодильник. Он хрипит. Как старик. Каждый звук — напоминание. Всё здесь. Всё осталось. А я? Я — пустота. Ничего. Как эта пыль. Вот пластинки. Стопка. Пожелтевшие конверты. Их так много. Сто лет назад, кажется, вот это. Я споткнулась. Упала. Прямо на пол. Холодный линолеум. Он как лёд. Прилипает к коже. Я лежу. Смотрю в потолок. Трещина. Как паутина. Скрежет. Тихий. Словно игла по царапанному винилу. Это было. Да. Я помню. Как сейчас. Он ставил. А я слушала. А теперь — тишина. Только холодильник. И моё дыхание. Мелкое. Едва слышное. Зачем я здесь? Зачем вообще живу? Вот эти вещи. Они — моё. Моё наследство. Моя память. Или просто хлам. Как и я. Я — ветошь. Забытая. Ненужная. Слезы? Нет. Были когда-то. Теперь — ничего. Пусто. Как внутри. Как в этой комнате. Только пыль. И холод. И этот запах. Запах прошлого. Который душит. Вот и всё. Кажется. Ну вот. Сижу. На полу. В пыли. В его комнате. И ничего. Не чувствую. Ничего.
Денис. Вот он. Стоит, ноги раскинув. В моих пластинках копается. Как будто в мусорке. "Это что?" — спрашивает. Пальцем тычет. "Пылесборники, да?" Усмехается. Вот же. У него всегда. Всё, что моё, что я люблю — для него просто хлам. "А помойка", — берет конверт. Тяжелый такой. Шершавый. Моя "Мелодия". Редкая.
Я его видела. Вот же. Рука дёрнулась. Остановилась. Нельзя. Ещё не время. Вот он, Денис. В моих кроссовках. Шагает по моей комнате. А я? Стою. Скрестила руки. Дыхание мелкое. Живот — клубок. Страшно. Он прав? Может, и правда хлам. Эти пластинки. Эти старые журналы. Эта пыль. Весь этот запах — прогорклого масла и затхлой бумаги. Ну да.
Холодильник хрипит. Как старик. А я? Я — никто. Ничего. Пусто. И вдруг. Хруст. Звук такой, будто кость сломали. Резкий. Противный. Он наступил. На неё. На конверт. На мою "Мелодию". Размозжил. Прямо.
Моя рука. Вцепилась в кофту. Вот же. Сердце. Пропустило удар. Потом ещё. Заколотилось. Словно птица. В клетке. "Ты что наделал?" — выдохнула. Тихо. Очень тихо. Сначала. Но внутри — огонь. Разгорался. Медленно. Но верно. Тепло пошло. К лицу. Щеки запылали. Вот же. Адреналин. Он уже здесь. Он уже бушует.
"Ты чего?" — вот что я хочу сказать... — он обернулся. Ухмылка. На лице. Как всегда. Не понимает. Как будто. Ничего. "Вон отсюда!" — голос. Вдруг. Вырвался. Громкий. Не мой. Резкий. Как тот хруст. "Убирайся!"
Он застыл. Удивлённо. Глаза. Расширились. Не ожидал. Я. Вот так. "Ты что, офигела?" — спросил.
"Ты чего?" — вот что я хочу сказать. Но не говорю. А он. Смотрит. Молчит. Ухмылка съехала. Удивлён. Он не ожидал. Я. Вот так. "Ты офигела?" — спрашивает. Глаза. Как у испуганного кролика. Не свои. А мои. Мои. Крепкие. Не дрожат. Ну, почти. "Убирайся, — говорю. Голос. Срывается. Но это неважно. — Сейчас же."
Он. Стоит. Смотрит. Сначала. Не верит. Потом. Медленно. Оглядывается. По комнате. Пыль. Танцует. В луче света. От окна. Желтые пятна. На конвертах. Пластинок. Всё такое. Старое. Затхлое. Ну да. Запах. Как в старой аптеке. Или. В кладовке. Где масло. И бумага. Свелась. "Да ты прикалываешься?" — говорит. Опять. Ухмылка. Возвращается. Но уже. Другая. Не та. А нервная. Понимает. Что-то. Не так. "Нет. Не прикалываюсь. — я делаю шаг. К нему. — Ты. Разбил. Мою. Пластинку."
Сердце. Снова. Забилось. Быстро. Мелко. Как птица. В ловушке. Холод. Пополз. По спине. Но не страх. Нет. Другое. Злость. Чистая. Злость. Как огонь. Внутри. Я чувствую. Как щеки. Горят. Жар. Пошел. По венам. Это оно. Адреналин. Он здесь. Он во мне. "Какую пластинку? — он... — Ну, разбил. И что?" Не понимает. Совсем. "Купим новую. Или. Ты что. На меня. Заявишь?"
Смеётся. Тихим, противным смехом. Я. Не могу. Больше. Терпеть. "Нет, — говорю. Голос. Уже. Ровный. — Ты. Ничего. Не купишь."
Он. Замирает. Улыбка. Спадает. Глаза. Снова. Большие. Испуганные. А что он. Думал? Что я. Буду. Плакать? Как тогда. Когда он. Ушёл. И забрал.
"Что?— он. Хмурится.— Ты. С чего. Взяла?" Тётка. Же.
"Тебя кормить не будет."
"Кормить..." Вот это слово-то. Да, какое точное. Я вспоминаю, как он раньше говорил: "Я тебя вот прокормлю. Не работай, зачем тебе это?"
А внутри всё так и заклокотало. Гордыня. Та самая. Подкатывает. Хочется заорать: "Что я сама кого хочешь прокормлю!" А потом вспоминаю. Только запах этот затхлый. Пыль в луче света. Трещина на плитке. Ну да. И отпускает.
"Неважно, — говорю. — Вот что я хочу сказать... Не твоё дело. У меня есть деньги."
Он смотрит. Не верит. А я достаю пачку из кармана. Вот они. Самые. Первая прибыль от пластинок. Как сейчас помню. Этот скрежет иглы по винилу. Когда я первый раз поставила объявление. И бросаю ему на стол: "Это тебе за молчание. Чтобы не приходил больше."
Он хватает деньги. Считает быстро. Жадными глазами. И снова смотрит на меня. Как на дуру.
"Мало, — говорит. — Тётка за всё заплатит больше."
И смеётся. Но в этот раз я не злюсь. Нет. Я смотрю на него и понимаю. Что страшнее не нищета. Нет. А стать таким же жадным, как он.
"Тётка не заплатит ничего, — говорю. И ухожу. — Потому что я ей не позволю."
Он кричит вслед что-то про то, что я пожалею. Что он перекроет мне кислород. Но мне уже всё равно. Я выхожу на улицу и вдыхаю свежий воздух. Да. Холодный. Но свежий. И чувствую, как расправляются плечи. И как дышать становится легче.
"Прекрати, — шиплю. — Голос змея, внутри кипит. Но он — хахаль матери. Бывший, наверное. Но сейчас... вот он в моей кухне. Пьяный. Потный. Гадкий. Хотя кого... Прокормлю. А потом — запах, хоть и затхлый. Потому что пыль в луче света, трещина на плитке. И — отпускает."
"Говорю: не твоё дело. У меня есть деньги." Достаю пачку из кармана старого пальто. Потому что первая прибыль. Потому что от пластинок. И как сейчас помню этот скрежет иглы по винилу. Когда я впервые дала объявление. И бросаю ему на стол: "Это тебе за молчание. Чтобы хотя не приходил больше."
Говорит. Хватает деньги. Считает. "Мало... Тётка за всё..."
Опять. И понимаю, что страшнее не. Нет. А стать таким же жадным. "Тётка не заплатит ничего, — говорю. И ухожу. Потому что я ей не позволю."
Кричит вслед. Что-то про то, что я пожалею. И что он перекроет. Но мне уже всё равно. Выхожу на улицу, и вдыхаю. Свежий. Чувствую, как расправляются плечи. И дышать становится легче.
"Ничего, просто... разговор. Не верит. Но молчит. И это уже хорошо. Поехали в кафе?" — предлагаю. "Нужно кое-что проверить."
Вот кафе. Тихо. Полумрак. Запах кофе и корицы. Вот только достаю пластинку, кладу на стол. "Посмотри..."
Вот он. Стоит у подъезда. Денис. С машиной. Блестит, как хромированный зуб. Кредит, ясное дело.
вот Кто сейчас не в кредите?Он машет.Я не машу.Прохожу мимо.ну Взгляд — как плеть.По спине.Но не цепляет.Нет.и то Холод.Внутри.Не злость.Спокойствие.да вот Вот что.Запах.Старой бумаги.И чего-то ещё.Прогорклого.вот Как в моей квартире.Когда-то.Нет.Сейчас не та квартира.И не та я.Но пластинка.В сумке.да что Тяжелая.Шершавый картон.Конверт.Пыль.Танцует.В луче света.же Из окна.Его окна.Дениса.ну Он же на первом."Марина!Ты куда?" — кричит.Голос — как скрежет.Иглы по винилу.Поцарапанному."Да так.Гуляю." — отвечаю.Спокойно.Как будто."А что это у тебя там?" — подходит.ну Жадные глаза.Ищет.Что-то."Хлам." — говорю.ну да И улыбаюсь.Легко."А, ну да.Ты же теперь это… того." — смеется.Неловко."Эта пластинка," — достаю.Кладу на капот.Его машины.же "Стоит, знаешь сколько?" — спрашиваю.Он моргает."Да какая разница." — отмахивается."Двести пятьдесят тысяч.да вот " — говорю.Смотрю ему в глаза.И вижу.Как они расширяются.Как два желтых пятна.На конвертах.ну да "Ты… ты шутишь?" — шепчет.Бледнеет.да вот Холод.По его лицу.Не злость.Не страх.Пустота.Вот оно.Лицо человека.Который понял.Что он никто.пыль, Что его но вот хвастовство —.вот В сравнении с этим.С этим куском картона."Нет." — качаю головой."Просто.Разговор.-то " — говорю."Больше.Не беспокой меня.да вот По поводу моего 'хлама'." — и ухожу.Не оборачиваюсь.Спина.Прямая.Дышать.Легче.вот это Воздух.Холодный.Свежий.вот это Как никогда.Я не злюсь.Я просто.Поняла.Это всё.Виктор.Ждет.У подъезда.Курит."Что там было?" — спрашивает.-то Смотрит.да что "Ничего." — отвечаю."Просто.Разговор." — он не верит.Ну и ладно.вот это Молчит.Это хорошо."Поехали." — говорю."В кафе?" — он кивает.-то Кафе.Тишина.Полумрак.Запах кофе.И корицы.Сажусь.Достаю пластинку.Кладу на стол.же Рядом.ну С чашкой.Смотрит.На неё.А потом.вот это На меня.И я.Понимаю.Что больше.и то Не нужно.Ничего.Доказывать.Ему.Себе.Никому.вот Этот холод.В груди.Теперь.Он другой.Не от боли.От силы.Он.Мой.— Марина, ты совсем из ума выжила? — орал он так, что в ушах звенело. — Тащишь в дом всякую дрянь! От тебя уже воняет этой пылью, как от могильщика! Из-за твоего хлама дышать нечем!
Я стояла в прихожей, прижимая к груди потрёпанную коробку. Внутри — сокровище, а он видел только мусор. 12 лет я была «худшей женой». Тенью, которая вечно что-то оттирает, чистит и... молчит. Но в тот вечер что-то оборвалось. Словно игла на старом патефоне соскочила, прорезав глубокую борозду по самому сердцу. Скрежет — и тишина. 54 года, а меня вышвыривают на улицу с чемоданом и пачкой старых конвертов. Неужели я и впрямь... того? Но я не плакала. Я просто смотрела, как пыль танцует в луче света из открытой двери. Красиво, черт возьми. Даже если это конец. А может, это был вопрос? Тот самый, который я задавала себе каждую ночь: кто из нас на самом деле мусор — я или его драгоценный статус?
Первый месяц... Ох, этот первый месяц. Я жила у Верки, в комнатушке, где холодильник хрипел так, будто у него чахотка в последней стадии.
Запах прогорклого масла въелся в шторы, в одежду, кажется, даже в саму кожу. Я продавала по одной штуке. Сначала ушли «Битлы» — за бесценок, просто чтобы было на что купить кефир и хлеб. Руки тряслись, когда я отдавала шершавый картон перекупщикам на рынке. Но к месяцу третьему... что-то изменилось. Понимаешь, я вдруг начала чувствовать вещи. Не просто смотреть, а слышать их историю.
Я научилась находить золото там, где другие видели только тлен. Затхлая бумага, пожелтевшие листы, специфический аромат старого винила — для меня это стало запахом свободы. Денис иногда звонил. Смеялся в трубку, гад такой. «Ну что, королева помоек, — говорил он, — всё еще в пыли копаешься? Может, вернуться хочешь? Я ж добрый, прощу твою блажь». А я слушала его голос — резкий, как скрежет металла по стеклу — и понимала: я не вернусь. Никогда. К пятому месяцу я уже не просто перепродавала. Я стала экспертом. Ко мне начали приезжать люди на таких машинах, которые Денис видел только в журналах. И вот тогда я поняла: я не просто выжила. Я победила.
И вот он. Стоит. У подъезда. Денис. Ну и машина у него... блестит, как хромированный зуб. Кредит, ну ясное дело, кто сейчас не в кредите? Он машет рукой, лыбится так самоуверенно. Я не машу. Прохожу мимо, а взгляд — ну, может быть, не совсем точно, но как плеть. По спине. Но знаете что? Не цепляет. Нет. Внутри только холод. Спокойствие. Вот что я чувствую. В сумке у меня пластинка. Тяжелая такая, шершавый картон конверта холодит пальцы. Пыль на ней танцует в луче солнца, прямо как в тот день, когда он меня выгнал.
— Марина! Ты куда это намылилась? — кричит. Голос — ну чистый скрежет иглы по поцарапанному винилу.— Да так. Гуляю, — отвечаю спокойно. Совсем спокойно.— А что это у тебя там? Опять хлам какой-то? — подходит ближе, глаза жадные, рыскают по моей сумке. Ищет, к чему бы придраться.— Хлам, — говорю и улыбаюсь. Так легко, будто гора с плеч.— А, ну да. Ты же теперь это... того, — смеется неловко, а сам на машину свою поглядывает, боится, наверное, что я её своим «старьем» испачкаю.
Я достаю пластинку. Медленно так. И кладу прямо на капот его новенькой иномарки. На этот его блестящий символ успеха.— Стоит, знаешь сколько? — спрашиваю тихо.Он моргает, отмахивается пренебрежительно:— Да какая разница, мусор он и есть мусор.— Двести пятьдесят тысяч. Рублей. За один этот кусок картона, — говорю и смотрю ему прямо в зрачки.
И вижу. Вижу, как его лицо белеет. Прямо на глазах становится как старая, выстиранная тряпка. Глаза расширяются, два желтых пятна, как на конвертах моих пластинок.— Ты... ты шутишь? — шепчет.А по лицу у него — пустота. Вот оно, лицо человека, который вдруг понял, что он — никто. Что всё его хвастовство, вся эта кредитная мишура — пшик в сравнении с этим «мусором».— Нет, — качаю головой. — Просто... больше не беспокой меня по поводу моего «хлама». У тебя своего навалом. В голове.
Я забираю пластинку и ухожу. Спина прямая, как струна. Дышать... Боже, как же легко дышать!
Воздух чистый, никакой пыли, только запах новой жизни. Прошло еще несколько месяцев. Теперь у меня свой бутик антиквариата в центре. Настоящий, с тяжелыми дубовыми дверями и запахом дорогого кофе. А вчера... вчера Денис позвонил снова. Голос дрожит, заикается. Просил... ну, конечно, денег. Кредит за машину платить нечем, банк коллекторов натравил.
Я помогла. Я не злая, нет. Я просто купила у него эту машину. По цене металлолома, разумеется. Теперь на ней мой курьер развозит заказы моим клиентам. А Денис? Денис теперь работает у меня на складе. Грузчиком. Разгружает те самые коробки с «пылью», которыми когда-то меня попрекал. Я смотрю на него из окна своего кабинета и пью чай. Он таскает тяжелые ящики, потеет, злится, но молчит. Теперь молчит уже он.
Я не просто выиграла. Я стала их королевой. Я заставила весь мир ценить то, что они считали грязью под ногами. Моя жизнь теперь — это чистый звук, без помех и царапин. И каждый раз, когда я вижу его сгорбленную спину на складе, я вспоминаю тот луч света в пыльном подъезде.
А вы? Вы бы смогли рискнуть всем, чтобы доказать, что ваш «хлам» — это на самом деле золото?
