В семействе Лансере мальчиков из поколения в поколение называли Евгениями, а девочек Екатеринами. Такая вот семейная традиция, от которой у историков рябит в глазах.
Евгений-скульптор, Евгений-график, Евгений-архитектор - вот попробуй разберись, кто из них кто.
И всё-таки разбираться стоит, потому что эта история начинается с пленного французского офицера и его фальшивой фамилии, а заканчивается незаконченным панно на Казанском вокзале и письмом, на которое так и не пришёл ответ.
Начну я, пожалуй, с конца.
Сентябрь сорок шестого, Москва, квартира в Милютинском переулке. Художнику семьдесят один год, и он только что отпраздновал (если это слово тут уместно) свой последний день рождения. На мольберте остался недописанный эскиз: панно «Победа», заказанное для Казанского вокзала.
Его он начал расписывать ещё в 1916 году, при царе, а заканчивал уже при Сталине. По свидетельствам родных, до последних дней он выходил к холсту и работал, сколько хватало сил.
Имя этого человека Евгений Евгеньевич Лансере. При советской власти он народный художник РСФСР, лауреат Сталинской премии, мастер монументальной живописи. А ведь ещё каких-то двадцать семь лет назад рисовал плакаты для пропагандистской конторы генерала Деникина. Веселого, читатель, во всём этом мало.
И вот что странно, фамилию Лансере историки так и не смогли отыскать ни в одном французском архиве. Ни в армейских списках Наполеона, ни в церковных метриках. С французского «lance» можно перевести как «копьё».
Красиво, но подозрительно. Потомки полагали, что их предок скрывался под чужим именем. Екатерина Лансере (потомок, хранительница семейного архива) рассказывала в интервью «Москвич Mag» семейное предание:
майор наполеоновской армии Поль Лансере в двенадцатом году получил рану в Бородинском сражении, угодил в плен, да так и застрял в России, он влюбился в остзейскую баронессу фон Таубе и не вернулся во Францию.
По другой версии, ранили его под Смоленском.
А по третьей (и самой романтичной) во Франции его брат погиб при Наполеоне, и Полю просто некуда было возвращаться.
«Лансере», скорее всего, псевдоним. За ним прятался человек, не желавший, чтобы его нашли ни свои, ни чужие.
Копьё, выпавшее из рук пленного француза, застряло в российской земле на два столетия. И, поверьте, читатель, проросло там как следует.
Сын Поля, Людвиг Александр (которого на русский манер тут же окрестили Александром Павловичем), выбрал стезю далёкую от муз, он служил по ведомству путей сообщения, надзирал за судоходством на реке Цне где-то в тамбовской глуши.
Взял в жёны полячку Элеонору Яхимовскую, и на этом всё могло бы закончиться. Чиновничья карьера, тихая провинция и никакой истории.
Но случилось иначе.
Их сын, Евгений Александрович Лансере (1848–1886), стал скульптором.
Читатель, возможно, удивится. Юрист по образованию, переводчик в Министерстве финансов, и вдруг бронзовые тройки и казаки, арабские скакуны на всём скаку. Профессионального художественного образования он не получил, лепил сам, подглядывая у мастеров. Зато ещё одиннадцатилетним мальчишкой вылепил восковую тройку, и эту тройку подарили наследнику престола, будущему Александру III!
Академик Либерих кое-чему научил его, остальное добирал натурой. Ездил по Кавказу и Башкирии, добрался до Алжира; вглядывался в лошадей и всадников, зарисовывал кочевников.
Лошади были его настоящей страстью.
В жёны он взял Екатерину Николаевну из семейства Бенуа, дочь знаменитого петербургского зодчего Николая Бенуа. (Вот тут, читатель, придётся запомнить: с этого брака два клана (Бенуа и Лансере) сплелись в один.)
В курском имении Нескучное он завёл конный завод, и бывало, что за случку кобыл расплачивался бронзовыми статуэтками собственной работы. За свою недолгую жизнь он вылепил около четырёхсот скульптур.
А жизнь и впрямь оказалась недолгой. Болезнь подкосила его рано. В марте 1886 года тридцатисемилетнего скульптора не стало. Он ушёл в своём имении, оставив вдову и шестерых детей без средств.
Друг семьи, скульптор Артемий Обер, обратился в Академию художеств с ходатайством о помощи. В апрельском журнале заседания Совета Академии появилась запись, что надо приобрести у вдовы восковую группу «Святослав на пути в Константинополь» за 1500 рублей.
Это была последняя работа скульптора. Маленький, всего восемнадцать сантиметров, восковой эскиз с мельчайшими следами авторской лепки. Пальцы, которые делали этого «Святослава», работали уже из последних сил.
Теперь о детях. Когда отец умер, старшему сыну Евгению шёл одиннадцатый год, а младшей, Зинаиде, что прославится под фамилией Серебрякова, не исполнилось и двух.
Овдовевшая Екатерина Николаевна увезла детей в Петербург, под крыло собственного отца. Их приютил знаменитый «Дом Бенуа у Николы Морского», знакомый всему городу. Именно здесь будущий художник и рос бок о бок с дядюшкой Александром Бенуа, которого в семье звали Шурой.
Шура оказался всего на пять лет старше племянника, но влияние его было огромным. Дневники Лансере (изданные трёхтомником в издательстве «Искусство — XXI век») не оставляют сомнений, что именно дядя определил мальчику путь.
Как позднее вспоминала правнучка Екатерина Лансере, выбор профессии «сомнений у него не вызывал:
"Прежде всего быть отличным художником"».
Впрочем, в доме, где карандаш брали в руки раньше ложки, любой другой выбор выглядел бы странно.
В 1892-м, махнув рукой на гимназию, семнадцатилетний Евгений отправился в Рисовальную школу при Обществе поощрения художеств. Классы Ционглинского и Самокиша дали ему ремесло, а заодно втянули в тот самый кружок, из которого вскоре вырастет «Мир искусства». В девяносто пятом, послушав Шуру, уехал в Париж учиться в академиях Коларосси и Жюлиана. Три года провёл среди французских мастерских и музеев.
Модное французское искусство оставило его равнодушным. Молодого Лансере тянуло в другую сторону, к Петру Первому и невским берегам, к истории прошлых эпох.
«Иду от графики, и графика моя живописна», - так он позднее определил свой стиль.
А вот тут-то и началось самое интересное.
Ещё 14 марта 1905 года, задолго до Манифеста Николая II, художники-мирискусники решили заняться политической сатирой. Лансере с Константином Сомовым, Иван Билибин и Борис Кустодиев собрались в редакции на Невском проспекте.
Они обсуждали название будущего журнала. Предлагали «Зубоскала» и «Кикимору», кто-то хотел назвать «Чортом». Выбрали «Жупел» (слово означает горящую серу, адский огонь; каково!).
Первый номер вышел в декабре 1905-го, после Манифеста, провозгласившего свободу печати. Цензура закрыла издание после трёх номеров.
Тогда Лансере взял дело в свои руки и стал издателем нового журнала «Адская почта». Горький печатал здесь прозу, Бунин и Вячеслав Иванов свои стихи, Брюсов тоже не остался в стороне. Кустодиев и Билибин рисовали шаржи на министров.
Вышло три номера; четвёртый арестовали прямо в типографии. В том первом номере редакция заявила, что будет бороться «против насилия и насильников, рабства и поработителей». Сильные слова для придворного графика. Лансере, в отличие от многих коллег, не был ни символистом, ни эстетом, его сатира, по выражению искусствоведов, «слишком конкретна, а политическая ориентированность очевидна».
Запомните это. Через тринадцать лет тот же человек будет писать патетические письма друзьям, уговаривая их идти на службу к Деникину. А ещё через пятнадцать станет расписывать потолки по заказу советской власти.
Но до этого было ещё далеко...
К 1912-му за плечами Лансере было уже достаточно, чтобы Императорская Академия художеств присвоила ему академическое звание. Но главная книжная работа ещё ждала: иллюстрации к толстовскому «Хаджи-Мурату».
Он готовился к ней основательно, ездил по горным аулам Дагестана и Чечни, жил среди горцев, заполняя альбом за альбомом. Полное издание увидело свет только в 1918-м, и по сей день считается вершиной его графического мастерства.
А в 1914-м он уже на Кавказском фронте в качестве военного художника, с карандашом вместо винтовки. Двумя годами позже архитектор Щусев пригласил его в Москву расписывать потолок ресторана на новом Казанском вокзале. По замыслу в центре плафона должна была парить аллегорическая царица-Россия, а по сторонам Европа верхом на быке и Азия на драконе.
Но грянула революция, и стало не до быков с драконами.
Осенью семнадцатого Лансере с женой Ольгой Константиновной (урождённой Арцыбушевой) и детьми бросил курское имение Усть-Крестище.
Куда бежать? Знакомый социалист Магомет Хизроев, занявший пост продовольственного комиссара в Горской республике, позвал в Дагестан. Через Курск, Ростов и Грозный семья кое-как добралась до Темир-Хан-Шуры (нынешний Буйнакск).
Читатель, не буду приукрашивать, они жили впроголодь.
Евгений Евгеньевич давал уроки рисования в местной женской гимназии. Жена Ольга Константиновна кроила и шила обувные заготовки. Торговала ими на базаре Матрёна - крестьянка, уехавшая с хозяевами из курского имения и не бросившая их до последнего.
В восемнадцатом году в Дагестане местные националисты захватили власть. Семью Лансере укрыли в горном ауле, за семь вёрст от города. Весной девятнадцатого в Темир-Хан-Шуру вошли деникинцы. Лансере удалось вырваться в Ростов-на-Дону, повидать мать и сестру Зинаиду в родном Нескучном. Потом он вернулся за женой и детьми и перевёз их в Ростов.
В тогдашнем Ростове сбился странный кружок изгнанников и скитальцев. Мариэтта Шагинян, архитектор Андрей Оль. Из художников были Билибин и Сарьян.
Именно Мартирос Сарьян принял Лансере к себе, на Большую Софийскую. И вот здесь-то Евгений Евгеньевич устроился в ОСВАГ - пропагандистское ведомство Добровольческой армии.
«В конце лета 1919 г. Чириков и я получили приглашение приехать в Ростов на службу в Отдел Пропаганды», - вспоминал Иван Билибин. - «Я получил очень патетическое письмо от Е.Е. Лансере, где он писал, что ехать в Ростов на службу Доброармии есть долг каждого, и пр., и пр. Ну, и поехали».
Ну, и поехали. Билибин потом через Константинополь уехал в Париж. Серебрякова и Бенуа тоже оказались во Франции, а Лансере остался.
По свидетельствам Екатерины Лансере, её прадед работал в ОСВАГе «не на постоянной основе, без оформления документов». Может быть, именно это его и спасло. Советская власть каким-то чудом не припомнила ему службу у белых.
В двадцатом году семья перебралась в Тифлис. Там Лансере сперва рисовал для местного этнографического музея, а вскоре занял профессорскую кафедру в грузинской Академии художеств.
В 1922-м ездил в Анкару по вызову советского полпреда, привёз оттуда альбом акварелей. Жизнь помаленьку налаживалась.
Между тем, читатель, настало время вернуться к Казанскому вокзалу.
В 1932 году Щусев снова вызвал Лансере в Москву, заканчивать работу, начатую шестнадцать лет назад. Про царицу на облаках, Европу на быке и Азию на драконе никто уже, понятно, не вспоминал.
Теперь на потолке ресторана надо было рисовать «дружбу народов» и «социалистическое строительство».
В январе тридцать четвёртого в дневнике появилась запись:
приклеили первый лист - крымский пейзаж.
«Конечно, я пришиблен эффектом: мелко, тщедушно...»
Лансере мучился сомнениями, но коллеги были щедрее. Грабарь, осмотрев плафон, сказал, мол, хоронили «Мир искусства», а поглядите, ведь Казанский вокзал лучше прежнего. Щусев и вовсе назвал роспись «первой советской росписью».
В том же тридцать четвёртом Моссовет выделил Лансере квартиру в Милютинском переулке, и он наконец осел в Москве. Пятьдесят девять лет- тот возраст, когда многие уже подводят итоги.
о Лансере отмерил себе ещё двенадцать и набил их работой под завязку. Расписал потолок в гостинице «Москва».
Выложил майоликовые панно на «Комсомольской».
Довёл до ума иллюстрации к толстовским «Казакам», тянувшиеся с семнадцатого года.
Нарисовал эскиз для Большого театра.
А в сорок втором, под грохот канонады, которую в ясные дни было слышно с московских окраин, написал серию гуашей «Трофеи русского оружия».
В сорок третьем за неё дали Сталинскую премию. В сорок пятом дали звание народного художника РСФСР.
Пока Евгений Евгеньевич расписывал московские потолки, его сестра Зинаида тихо старела в парижской мастерской, а брат Николай, талантливый архитектор, к тому времени был уже в земле.
В двадцать девятом он получил почётный отзыв на международном конкурсе за проект маяка-памятника Колумбу, попытался переслать денежный приз сестре во Францию и этого оказалось достаточно. Его обвинили в шпионаже.
В тридцать первом арестовали, в тридцать пятом выпустили, в тридцать восьмом взяли снова. Из второго ареста он уже не вернулся; в мае сорок второго Николай Лансере скончался в саратовской тюремной больнице.
Восемнадцатого мая 1945-го, через девять дней после Победы, Евгений Евгеньевич написал Зинаиде в Париж.
«Теперь, когда завершилась победою эта ужасная война, мы все верим, что установится связь с вами всеми, такими далёкими и такими близкими, а может быть, и увидимся».
Увидеться им было не суждено. Шестнадцать месяцев спустя, тринадцатого сентября 1946 года, Лансере умер в той самой квартире в Милютинском переулке.
Панно «Победа» осталось незаконченным, его дописал сын, тоже Евгений и тоже художник.
Потом, уже при Хрущёве, на этом панно замазали слово «Сталинград» и вписали «Волгоград». Профиль Сталина замалевали и нарисовали профиль Ленина. Автор, к счастью, этого уже не видел.
Евгения Евгеньевича похоронили на Новодевичьем.
А далеко от Москвы, в курском Нескучном, где когда-то его отец лепил бронзовых коней и где появилась на свет сестра Зинаида, давно уже не было ни усадьбы, ни могилы скульптора. Крестьяне сожгли дом ещё в 1919-м. Потомки в 1990-х приезжали, искали хотя бы место захоронения деда и нашли лишь приблизительно.
Французский офицер Поль Лансере, из фамилии которого вся эта история вышла, тоже покоится неизвестно где. Копьё, застрявшее в русской земле два века назад, так в ней и осталось.