Крем ложился неровно. Я провела шпателем ещё раз – от нижнего яруса к верхнему, одним длинным движением, какому научилась по видео. Торт на пятьдесят лет должен быть безупречным. Три яруса, белый крем, а внутри – вишня и тёмный шоколад. Как Глеб любит. Как Глеб любил всегда, с тех пор как я впервые испекла ему на день рождения – тогда ещё кривой, осевший набок, с подгоревшим дном.
Руки пахли ванилью. Этот запах въелся в кожу так, что никакое мыло не брало. Я привыкла. Глеб тоже. Когда я ложилась рядом, он иногда поворачивался и говорил: «Опять пекла». Не упрёком – просто так, для порядка. За двадцать пять лет совместной жизни мы научились обходиться без лишних слов. Иногда мне казалось – без слов вообще.
Конверт лежал в ящике серванта. Кремовый, плотный, с надписью «Глебу» – моим почерком, синей ручкой. Я убрала его туда вчера вечером и трижды проверила – на месте ли. Внутри были бумаги, которые я оформляла четыре месяца, и короткая записка на тетрадном листке. Но об этом потом. Сейчас – торт.
Гости должны были приехать к четырём. Двенадцать человек, включая Нину Васильевну, свекровь. Я достала списки, проверила салаты – оливье стоял в холодильнике с ночи, селёдка под шубой дожидалась своей очереди, холодец застыл ровно. Мясо по-французски – в духовке через час. Обычный юбилей, каким он должен быть в нашей семье. С обычным набором – водка, «Советское» для женщин, канапе, которые я подсмотрела у одной блогерши и тренировалась делать неделю.
Глеб ушёл утром. Сказал – заедет за мамой, Нина Васильевна сама не доберётся с её коленями. Он стоял в прихожей, застёгивал куртку и был какой-то не свой. В последние недели это стало заметно. Он говорил ещё меньше, чем обычно, а он и так был не болтун. По телефону разговаривал в коридоре, а когда я входила – сбрасывал и прятал трубку в карман. Быстро, виновато. Я старалась об этом не думать.
На пороге он остановился. Обернулся.
– Лар, я должен тебе кое-что...
Телефон зазвонил у него в кармане. Глеб посмотрел на экран, нахмурился и вышел, не договорив. Дверь хлопнула. Я стояла в коридоре с мокрыми от крема руками и думала: что он хотел сказать?
Но потом я вернулась к торту. Потому что торт не ждёт, и гости не ждут, и вообще – нет времени.
Я работала шпателем и вспоминала. Как три года назад увидела объявление о сдаче помещения на Пролетарской. Бывший гараж – сорок квадратных метров, высокие потолки, хороший свет из двух окон под крышей. Стены кирпичные, пол бетонный. Хозяин просил немного, потому что район был так себе – окраина, промзона, рядом железная дорога. Но для мастерской – идеально.
Я тогда стояла перед этим гаражом и видела: вот тут будет верстак, вот тут – стеллаж с инструментами, а у окна – стол, где Глеб будет раскладывать чертежи. Он ведь не просто чинил мебель. Он её рисовал сначала. Карандашом, на обычной бумаге. Линии тонкие, точные. Я однажды нашла стопку его рисунков в сарае на даче – двадцать листов, может, тридцать. Стулья, которых не существовало. Буфеты, которые он придумал. Целая жизнь, которую он никому не показывал.
С того дня я начала откладывать. По тысяче с каждого торта. Иногда по полторы, если заказ был большой – свадебный или юбилейный. Иногда по пятьсот, когда месяц выдавался пустой. Деньги я записывала в тетрадку, которую прятала под бельё в шкафу. Глеб туда не лазил – бельё его не интересовало. Набралось достаточно, чтобы арендовать на год и купить минимум инструментов. Не роскошь, но начало.
Четыре месяца назад я подписала договор. Руки тряслись так, что хозяин помещения – Семён Петрович, мужчина за шестьдесят с добрым лицом – спросил, всё ли у меня в порядке. Я сказала: да. Всё в порядке. Просто подарок мужу. Он кивнул и не стал расспрашивать.
В конверте лежал этот договор, ключ и моя записка. Всего четыре слова: «Ты заслужил. Твоя Лара».
***
К часу дня я закончила с готовкой. Переоделась в синее платье, которое купила специально для сегодняшнего дня – в магазине на Кирова, со скидкой, но приличное. Посмотрела на себя в зеркало. Сорок восемь лет. Платье село нормально. Волосы собрала наверх, серёжки надела – те самые, маленькие с синим камушком, которые Глеб подарил на двадцатилетие свадьбы. Он тогда долго выбирал – я знала, потому что Женя видела его в ювелирном и рассказала. Это было трогательно. Глеб, который мог собрать буфет из ста деталей, терялся перед витриной с украшениями.
Женя позвонила в дверь без четверти два.
– Я пораньше, – сказала она, заглядывая через моё плечо. – Помогу расставить. Ой, торт какой!
– Не трогай, – я отодвинула её. – Крем ещё не схватился окончательно.
Мы начали двигать стол, стелить скатерть, расставлять тарелки. Женя болтала про своего Лёшу, который опять забыл про её день рождения на прошлой неделе, и ей пришлось самой намекнуть, и он побежал за цветами в последний момент, а принёс гвоздики, потому что розы уже разобрали. Я кивала и время от времени бросала взгляд на сервант.
– Ты чего постоянно туда смотришь? – спросила Женя.
– Там подарок, – ответила я. И почему-то улыбнулась.
– Секрет?
– Секрет.
Женя фыркнула, но не стала допытываться. Она хорошая подруга. Мы жили на одной лестничной площадке семнадцать лет, и за это время научились понимать, когда нужно спрашивать, а когда – не надо.
Я расставляла рюмки и думала о Глебе. О том, как он двадцать два года ходил на фабрику – каждый день, в одно и то же время, по одному и тому же маршруту. Автобус сорок третий до проходной. Восемь часов – стулья, столы, каркасы кроватей. Конвейер. Он никогда не жаловался. Глеб вообще не из тех, кто жалуется. Он приходил, мыл руки, ужинал и молчал. Иногда смотрел передачи про реставрацию – была такая, по «Культуре», он записывал номера на бумажке. Иногда читал книги по столярному делу – толстые, с картинками. Но работу он не бросал. Потому что зарплата, стабильность, ипотека, сын в Казани, которому надо помогать. Потому что так положено.
Однажды, ещё в две тысячи третьем – Кириллу тогда был год – Глеб пришёл домой и сказал:
– Вот бы мастерскую. Настоящую. С верстаком, инструментами. Чтобы не в сарае, а по-человечески.
Он сказал это не мне – скорее в пространство. Стоял у окна, смотрел на двор. Кирилл спал в кроватке. Я гладила пелёнки. И запомнила. Не потому что слова были какие-то особенные. А потому что голос у него был другой – тихий, но живой. Не такой, как обычно. Он больше никогда этого не повторял. Но я помнила.
Телефон завибрировал на столе. Нина Васильевна.
Я вытерла руки о полотенце и взяла трубку.
***
– Лариса, – голос свекрови был таким, каким он бывал, когда она собиралась сказать что-то важное. Медленным, значительным. Нина Васильевна обычно говорила быстро – мелкие слова, одно за другим, как её шаги по коридору. Каблуки, частый стук, торопливость. Но когда она замедлялась – жди плохого.
– Лариса, мне нужно тебе сказать. До того, как приедут люди.
Я села на стул. Женя посмотрела на меня и я махнула рукой – мол, иди, всё нормально. Женя ушла в комнату.
– Я слушаю, Нина Васильевна.
– Глеб заезжал ко мне вчера вечером. Ты знаешь, что он заезжал?
– Знаю. Он сказал, что завезёт вам лекарства.
– Лекарства. Да. Но он задержался. И пока он думал, что я в кухне, он говорил по телефону. В моей прихожей. Громко. Я не подслушивала, Лариса. Я просто слышала.
Я почувствовала, как холод прошёл по спине. Медленно, от шеи вниз.
– Что он говорил?
– Он сказал: «Я хочу начать новую жизнь». Именно так. А потом сказал этому человеку – не знаю кому – что на юбилее собирается сделать объявление. При всех.
Кухня поплыла. Я вцепилась в край стола.
– Вы уверены?
– Я мать, Лариса. Я своего сына знаю двадцать пять лет дольше, чем ты. Он давно сам не свой. Ходит как неприкаянный, молчит, прячется. Ты разве не замечала?
Я молчала. Из комнаты доносился звон бокалов – Женя расставляла.
– Я тебя предупреждаю, потому что считаю – лучше ты будешь готова. Чем при всех. Чем при Таньке и этом Павле с его женой. Ты понимаешь?
– Понимаю, – сказала я, хотя не понимала ничего.
– Я тебе ещё пять лет назад говорила. Нельзя мужика распускать. Надо было...
– Спасибо, Нина Васильевна, – я перебила, потому что если не перебить, она говорила бы ещё полчаса. – Спасибо, что сказали.
Я положила трубку. Экран погас. Я смотрела на тёмный экран и пыталась сложить в голове то, что услышала.
«Хочу начать новую жизнь». «Объявление при всех».
Развод.
Глеб хочет развестись. Объявить при гостях. Двенадцать человек за столом – Женя с Лёшей, Танька с мужем, Павел с женой, все остальные – и мой муж встаёт, и говорит: мы разводимся. При торте. При трёх ярусах с вишней и тёмным шоколадом. При конверте в серванте, который был моим главным подарком.
– Лар? – Женя заглянула на кухню. – Что такое? Ты совсем белая.
– Ничего. Нина. Просто Нина.
Женя знала мою свекровь. Она покивала и вернулась в комнату. А я сидела, смотрела на торт и думала: что мне делать?
Встать. Снять фартук. Позвонить Глебу и спросить прямо. Вот что нормальный человек бы сделал. Но я не могла. Потому что если я спрошу, и он скажет «да» – тогда всё. Тогда мне нужно будет это принять. А пока я не спросила – остаётся шанс, что Нина путает. Она ведь путает. Она слышит одно, понимает другое, додумывает третье. Все годы нашего брака я это наблюдала.
Но.
Глеб действительно изменился. Последние два месяца он приходил позже обычного. Раньше – ровно в шесть, как по часам. Сорок третий автобус, семь минут пешком от остановки, звук ключа в замке. А теперь – в семь, в полвосьмого. Иногда позже. Говорил: задержали на работе. Не объяснял.
Однажды – недели две назад – я вошла в комнату, а он сидел с телефоном. Увидел меня и убрал его так быстро, что уронил. Поднял. Я спросила: «Кто звонил?» Он сказал: «Никто. Реклама». Но я видела – на экране было имя. Не реклама.
А неделю назад я нашла в кармане его куртки визитку. Белый прямоугольник, простой шрифт: имя, номер телефона, «консультации по недвижимости». Риелтор. Я повертела визитку в руках, положила обратно. Может, кто-то на работе попросил узнать. Может, в подъезде сунули. Мало ли.
Теперь визитка встала в ряд – с задержками, с телефоном, с утренней фразой: «Я должен тебе кое-что...»
Я подошла к серванту. Открыла ящик. Конверт лежал ровно – кремовый, с надписью «Глебу». Три года. Я вставала в пять утра, чтобы испечь торт на заказ до начала смены в хозяйственном. Считала деньги в тетрадке. Мечтала: вот он откроет, вот он прочитает, вот он поймёт.
Нелепость. Я готовила ему мечту, а он готовил мне – что? Свободу?
Я закрыла ящик. Руки не дрожали. Мне казалось, в такие моменты руки должны дрожать. Но нет. Было тихо, холодно и пусто – как в нашей квартире в январе, когда однажды отключили отопление на три дня.
Кирилл позвонил в три. Сын говорил быстро, радостно – поздравлял отца, жалел, что не смог вырваться из Казани, обещал приехать на майские. Я улыбалась в трубку. Голос не выдал.
– Мам, ты в порядке? – спросил он вдруг.
– Конечно. Устала немного. Готовила целый день.
– Передай папе, что я горжусь им. Полвека – серьёзная цифра.
– Передам.
Я положила трубку. Жизнь с Глебом научила меня одному – не показывать. Держать ровно. Как крем на торте.
Женя ушла в четвёртом часу – переодеться и забрать Лёшу. На пороге обернулась.
– Торт потрясающий, Лар. Глеб будет счастлив.
Я кивнула. Заперла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Стояла так минуту. Может, две. Потом прошла в комнату. Села на диван. И впервые за весь день позволила себе подумать: а если Нина права?
Она ведь не всегда врёт. Редко, но попадает. И фраза «новая жизнь» – слишком конкретная. Нина не могла это придумать, у неё не хватило бы фантазии.
Я вспомнила, как позапрошлым летом Нина сказала мне: «Он от тебя устал». Просто так, за чаем. Я тогда отмахнулась. Ну устал – бывает. Мы все устаём. Двадцать пять лет – это много. Это привычка, ритуал, молчание по вечерам. Это когда знаешь, что он скажет, ещё до того, как откроет рот. Это когда перестаёшь удивляться и перестаёшь обижаться, и перестаёшь ждать – а просто живёшь рядом, как два поезда на параллельных путях.
Может, он правда устал.
Без пятнадцати четыре я поправила крем на верхнем ярусе – одно место чуть поехало. Шпатель лёг в руку привычно. Движение – ровное, от себя. Крем слушался. Хоть что-то.
Потом я достала мясо из духовки, нарезала хлеб, разложила канапе на блюде. Руки работали сами. Голова была пустая и гулкая, как комната без мебели.
***
Гости начали приходить ровно в четыре – как по расписанию. Танька с мужем Борей – он нёс цветы, она – пакет с подарком. Женя с Лёшей – Лёша пожал мне руку и сказал: «Ну и запахи у вас тут!» Потом Павел, кузен Глеба, с женой Светой – они приехали из Калуги утром, на машине.
Нина Васильевна вошла последней. Глеб вёл её под руку. Она была в тёмной блузке, застёгнутой до последней пуговицы, с брошью ровно по центру. Мелкие шаги по коридору – каблуки стучали отчётливо.
Она посмотрела на меня. Значительно. Как будто мы делили тайну. Я отвела взгляд.
Глеб был в белой рубашке – я погладила её утром. Ещё до звонка. Ещё до всего. Он улыбался гостям, пожимал руки, принимал подарки. Плечи ровные, спина прямая – привычка стоять у верстака. И голос – негромкий, с паузами между словами, будто каждое взвешивает.
Сели за стол. Я разлила «Советское» по бокалам. Руки не дрожали. Я этим гордилась – хотя гордиться тут было нечем.
– За именинника! – Павел поднял рюмку. – Полвека! Серьёзный мужик – серьёзная дата.
Выпили. Закусили. Танька начала рассказывать про ремонт – у них в ванной лопнула труба, залили соседей, теперь суд. Лёша спорил с Павлом про хоккей. Света раскладывала салат по тарелкам. Обычный вечер, обычный юбилей.
Кроме того, что я сидела рядом с мужем и ждала, когда он встанет и всё разрушит.
Глеб ел молча. Иногда смотрел на меня – быстро, коротко. Я пыталась прочитать его взгляд. Виноватый? Нежный? Просто уставший? Невозможно было понять. За столько лет я так и не научилась читать его глаза. Он слишком хорошо прятал.
Нина сидела напротив и почти не разговаривала. Только ела и посматривала то на Глеба, то на меня. На лице – выражение, которое я знала. Нина всегда так выглядела, когда считала себя правой. Спокойное превосходство. Тихое «я же говорила». Блузка, застёгнутая до горла, брошь по центру – как форма. Как щит.
Я подносила блюда, убирала тарелки, подливала. Хозяйка дома. Привычная роль. Снаружи – улыбка, «берите ещё, Павел, вот горчица». Внутри – тишина. Тяжёлая, плотная, как тесто, которое не хочет подниматься.
После горячего Глеб вдруг отодвинул тарелку. Положил вилку.
Я замерла.
– Я хочу кое-что сказать, – произнёс он.
Та самая фраза. Утренняя. Та, которую он не договорил, потому что зазвонил телефон.
Стол притих. Не сразу – Танька ещё досказывала Свете про трубу – но замолчала, увидев, что Глеб стоит. Женя посмотрела на меня. Нина опустила вилку на край тарелки – тихо, аккуратно.
Я вцепилась в край стула. Просто чтобы руки были заняты.
Глеб не умел говорить перед людьми. Я знала это лучше всех. Он плотник, не оратор. Он мог собрать шкаф из сотни деталей, но составить длинное предложение при свидетелях – нет. Он стоял, и пауза длилась дольше, чем положено.
– Я двадцать два года работал на фабрике, – начал он. – Вы все это знаете. Стулья, столы, каркасы кроватей. Каждый день одно и то же.
Павел кивнул. Боря переглянулся с Танькой.
– Два месяца назад ко мне на фабрику пришёл человек. Архитектор. Он видел буфет, который я восстановил для Палыча – был такой буфет, тысяча девятьсот двенадцатого года, дубовый, с резьбой по карнизу. Три месяца работы. И этот архитектор посмотрел на буфет и сказал: «Мне нужен именно такой мастер».
Я перестала дышать.
Работу. Он говорит про работу.
– В центре города восстанавливают особняк Левашовых. Знаете – на Менделеевской, за парком. Начало двадцатого века. Там сохранилась мебель – разрушенная, но подлинная. Резьба, инкрустация, ручная работа. Им нужен реставратор. Архитектор предложил мне.
Тишина за столом стала другой. Уже не тревожной – удивлённой.
– Я согласился, – сказал Глеб. И добавил тише: – И уволился с фабрики. Неделю назад.
Я услышала, как Нина втянула воздух. Резко, через нос.
– Я знаю, что это риск, – Глеб говорил ещё тише, и мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Фабрика – это зарплата. Стабильность. Но мне пятьдесят лет. И если не сейчас – то когда?
Он замолчал. Посмотрел на меня. Глаза – виноватые. Вот что я не могла прочитать весь вечер. Вина. Он боялся, что я испугаюсь. Что скажу: как мы будем жить? Что заплачу. Что обижусь.
Я повернулась к Нине. Свекровь сидела прямо, как всегда. Но лицо у неё было другим. Краска поднималась от шеи к щекам. Пальцы сжимали салфетку.
– Так ты... не уходишь? – прошептала она.
Глеб не понял.
– Откуда, мам?
– Ты сказал... «новая жизнь». Я думала...
Она не договорила. Опустила глаза. Павел кашлянул. Танька открыла рот, потом закрыла. Женя под столом нашла мою руку и сжала.
А я поняла. Всё – разом, как крышку сорвало.
«Новая жизнь» – это не про нас. Не про развод. Не про другую женщину. Это про фабрику, которая давила его двадцать два года. Про стулья, столы и каркасы, от которых он задыхался. Про буфет двенадцатого года с резьбой по карнизу – про дело, ради которого стоило рискнуть. Про мечту, которую он держал при себе.
Визитка риелтора – он искал помещение для мастерской. Телефон, который прятал – звонки архитектора. Задержки по вечерам – ездил смотреть особняк. Всё это время, пока я боялась, что теряю его – он строил. По-своему. Как строил всю нашу жизнь – упрямо, без оглядки, не спрашивая разрешения.
А Нина? Нина услышала фразу и вложила в неё то, что хотела слышать. Или то, чего боялась. Или – и я подумала это впервые за всё время – то, что считала правильным. Потому что для неё Глеб всегда заслуживал «лучшего». И каждый раз, когда что-то шло не так, виновата была я.
Глеб смотрел на мать. Потом на меня. На лице у него было непонимание.
– Лар? Ты тоже думала?..
Я не ответила. Я встала. Ноги держали, и за это я была благодарна. Прошла к серванту. Открыла ящик. Конверт лежал ровно – кремовый, плотный, с надписью «Глебу» синей ручкой.
Три года. Пять утра. Тетрадка под бельём. Семён Петрович, дрожащие руки, подпись на договоре. Сорок квадратных метров на Пролетарской – кирпичные стены, бетонный пол, два окна под крышей.
– С юбилеем, – сказала я. И протянула конверт.
Глеб взял его. Повертел. Открыл. Достал бумаги, развернул. Я видела, как его глаза двигаются по строчкам – медленно, дважды возвращаясь к началу.
Договор аренды. Пролетарская, четырнадцать. Сорок квадратных метров. Высокие потолки. Хороший свет.
Мастерская.
Из конверта выпал ключ. Он звякнул о стол. И записка – тетрадный листок, четыре слова моим почерком.
Глеб поднял голову. Посмотрел на меня. Я ждала, что он скажет что-нибудь – «спасибо» или «как ты узнала» или просто «Лар». Но он молчал. И я вспомнила: он никогда не умел говорить, когда по-настоящему важно. Только молчать.
– Ты когда-то сказал: «Вот бы мастерскую. Настоящую, с верстаком. Чтобы не в сарае, а по-человечески», – я сказала это тихо, чтобы слышал только он. Но за столом было так тихо, что слышали все. – Ты сказал это один раз. Кириллу тогда был год. Я гладила пелёнки. И запомнила.
Глеб сложил бумаги. Положил конверт на стол. Ключ остался у него в кулаке.
И сделал то, чего не делал при людях ни разу – за все наши годы. Он подошёл, взял мои руки – обе, с пальцами, пахнущими ванилью – и прижал к лицу.
Не плакал. Глеб не плакал. Но я чувствовала его дыхание – тёплое, рваное, неровное – сквозь свои пальцы.
Женя всхлипнула первой. За ней Танька. Боря отвернулся к окну. Павел покряхтел и налил себе ещё. Света прижала ладонь к губам. Нина сидела прямо, руки на коленях. И на лице у неё было то, чего я не видела ни разу – растерянность. Настоящая, без позы и брошки.
Она поняла. Может, не всё. Но поняла.
Глеб отпустил мои руки. Откашлялся. Выпрямился. Снова стал собой – плечи ровные, спина прямая, глаза спокойные.
– Ладно, – сказал он. – Торт-то будем резать?
Я рассмеялась. Не сдержалась – просто вырвалось. Три яруса, белый крем, вишня и тёмный шоколад внутри. Ни одной трещины. Выстоял.
– Будем, – сказала я.
Он взял нож. Но прежде чем разрезать – положил ладонь поверх моей. На рукоятке ножа. Широкая, тёплая, с длинными пальцами, которые чувствуют каждую трещину в дереве.
И мы разрезали первый кусок вместе. Ровно.
От моих рук пахло ванилью. От его – деревом. А всё вместе пахло тем, чему я не знала названия. Может, домом. Может, мастерской, которая ещё не открылась, но уже стала нашей.
Пятьдесят лет. Двадцать пять – вместе. Слой за слоем, как крем на торте. Мы добрались до начинки.