Для большинства современных людей Ветхий Завет — это либо торжественная и немного пугающая книга в кожаном переплете, либо сборник нравоучительных воскресных историй. Нам кажется, что мы знаем этот текст: Бог творит мир за шесть дней, Адам и Ева вкушают запретный плод, Ной спасается от потопа, Моисей получает скрижали. Эта картина мира рисуется нам строго монотеистической, линейной и даже пуритански сухой в сравнении с яркими мифологиями Греции или Египта.
Но что, если я скажу вам, что под коркой позднейших богословских редактур скрывается бурлящий океан? Океан, в котором обитает дракон Левиафан, где рядом с Богом стоит грозная богиня Ашера, где разбитые скрижали обладают такой же святостью, как и целые, а страдающий Иов спорит с Творцом на грани богохульства?
Книга Михаила Вогмана «Древнееврейские мифы. От Левиафана и богини Ашеры до разбитых скрижалей и Иова» (МИФ, 2025) — это не просто пересказ ветхозаветных историй. Это приглашение к археологическим раскопкам в толще библейского текста. В этом путешествии мы увидим, как еврейская цивилизация совершила гигантский скачок от язычества к этическому монотеизму, но при этом, как заметил сам автор, «мифологические элементы продолжили существовать в рамках этого мышления» .
Мы пройдем этот путь вместе с героями древних преданий: от космической битвы с морским чудовищем до философского бунта Иова.
Часть 1. Порядок из Хаоса: Левиафан и драконьи мифы Востока
Когда мы читаем первые главы книги Бытия, перед нами предстает величественная картина: Бог говорит, и мир возникает из безмолвия. Однако если присмотреться к поэтическим книгам Библии — псалмам, книге Иова, — мы увидим там совсем иную, гораздо более архаичную космологию.
Представьте себе мир до начала времен. Нет ни земли, ни неба, ни растений. Есть только бескрайний, бушующий океан — первозданный Хаос. И в этом океане обитают чудовища. В месопотамской традиции, которая оказала огромное влияние на Ханаан, это были Апсу и Тиамат. Тиамат — драконоподобная богиня соленых вод, мать всего сущего. Чтобы создать космос (порядок), верховный бог Мардук должен был убить Тиамат и рассечь ее тело на две части, создав из них небо и землю .
В древнееврейском мировоззрении остался след этого мифа. Его главный герой — Левиафан (в ивритском произношении Ливьятан) . Само имя означает «скрученный», «сворачивающийся кольцами» . Это не просто кит или большое морское животное, как иногда пытаются перевести текст. Левиафан — космический дракон, воплощение первозданного хаоса, враждебного миропорядку.
Библия дает нам поразительные описания. В книге Иова (главы 40-41) Бог сам рисует портрет этого зверя, чтобы показать Иову ограниченность человеческого понимания:
«Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости. (...) От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, огненные искры выскакивают».
Левиафан — это не просто крокодил, как иногда считают буквалисты. Это огнедышащий змей, родственник драконов из ханаанской мифологии. Поэты и пророки использовали этот образ, чтобы говорить о великой победе Бога над изначальным злом.
Более того, в древних представлениях Левиафан связан с небесными явлениями. Согласно некоторым толкованиям (на которые ссылается Энциклопедический словарь Брокгауза), это небесный дракон, вызывающий затмения солнца и луны . Бог не просто убивает зверя в прошлом — Он постоянно укрощает силы хаоса, не давая им поглотить творение. В псалме 103-м (стих 26) говорится: «Там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем». Бог настолько велик, что для Него чудовище — всего лишь игрушка в океане.
Позже, в еврейских средневековых преданиях, Левиафан приобрел роль демонического чудовища. Сложилась легенда, что в конце времен праведники будут пировать на мясе Левиафана и дикого быка Бегемота, что символизирует окончательную победу Бога над силами зла и хаоса .
Часть 2. Забытая богиня: Супруга Яхве?
Но самым шокирующим для современного верующего человека может стать знакомство с другим персонажем древнееврейской истории — богиней Ашерой.
Библия полна гневных обличений пророков, которые обрушиваются на народ за поклонение «Ваалам и Астартам». Однако археологические находки XX века заставили ученых взглянуть на этот вопрос иначе. В 1967 году историк Рафаэль Патай первым публично заявил то, о чем исследователи догадывались и раньше: у Яхве была супруга .
В 1970-х годах в Кунтиллет Аджруд (Синая) и Кирбет эль-Ком (Иудея) были найдены древние надписи, датируемые VIII веком до н. э., которые вызвали настоящую бурю в научном мире. На кувшинах и стенах была выведена формула благословения: «Благословен Яхве и его Ашера» .
Лингвистический анализ показывает: древнееврейский язык не присоединяет местоименные суффиксы к именам собственным богов. Фраза «его Ашера» (с местоимением) означает, что речь идет либо о некой священной роще или столбе (которые тоже назывались ашерами), либо... о богине, которая считалась парой Яхве. Исследователи, такие как Франческа Ставрокопулу из Оксфорда/Эксетера, настаивают: Ашера была очень важной фигурой .
Кто же она? В угаритских текстах (древний город Угарит в Сирии) Ашера (Атират) — это грозная богиня-мать, супруга верховного бога Илу (Эла), «прародительница богов», владычица моря и плодородия. Она была невероятно популярна. И когда древние израильтяне только начинали формировать свою религию, они, будучи выходцами из той же ханаанской среды, вполне естественно могли представлять себе Яхве не одиноким воителем, а царем, имеющим божественный двор и царицу.
В Библии сохранились следы этой борьбы. Третья книга Царств (18:19) упоминает четыреста пророков Ашеры, которые питаются от стола царицы Иезавели . Пророк Иеремия гневно обличает иудеев за поклонение «Царице небесной» (Иер. 7:17-18; 44:17) — еще один эпитет, под которым вполне может скрываться Ашера или Астарта .
Археологи находят тысячи терракотовых статуэток обнаженных женщин с подчеркнутыми формами, поддерживающих груди. Их часто находят в частных домах древнего Израиля и Иудеи. Официальная теология утверждает, что это просто амулеты плодородия, не имеющие отношения к богине. Но народная религия, в отличие от храмового культа, всегда была более гибкой. Простые люди, вероятно, видели в этих фигурках заступницу, женскую ипостась божества, которая поможет в родах и даст урожай .
Монотеистическая реформа, которую приписывают царям Езекии и Иосии, а также пророкам, выкорчевывала этот культ с невероятной жестокостью. Ашера была объявлена мерзостью, а ее священные деревья и столбы (ашеры) подлежали уничтожению. Но сам факт того, что библейские тексты так часто и яростно обличают этот культ, доказывает лишь одно: он был жив и популярен на протяжении столетий. Монотеизм не упал с неба готовым — он рождался в мучительной борьбе с собственным прошлым.
Часть 3. Кодекс и гнев: История разбитых скрижалей
Самый драматичный эпизод Исхода — получение Торы на горе Синай. Мы привыкли к картинке: Моисей спускается с сияющим ликом, неся две каменные плиты с текстом заповедей. Однако первая попытка закончилась полной катастрофой.
В книге Исход (главы 31-32) описывается, как Бог собственноручно создает скрижали. Это уникальный артефакт: «Скрижали были дело Божье, и письмена, начертанные на скрижалях, были письмена Божьи» (Исх. 32:16) . Они были высечены «с обеих сторон, с той и с другой было на них написано». Это подчеркивало их абсолютную, нечеловеческую природу. Они — прямое вторжение трансцендентного в материальный мир.
Но что происходит внизу? Народ, не дождавшись Моисея, требует от Аарона сделать им видимого бога. Возникает золотой телец — типичный образ быка, символа силы и плодородия, распространенный во всем древнем мире (вспомните египетского Аписа). И тогда происходит сцена, полная ярости.
Моисей, спускаясь с горы и видя пляски вокруг идола, в гневе разбивает скрижали. С богословской точки зрения это глубочайший символ: Завет нарушен в тот самый момент, когда он был вручен. Люди оказались недостойны прямого дара Бога. Скрижали, свидетельство совершенной божественной справедливости, разлетаются на осколки у подножия горы, где торжествует грубый идол .
Затем следует наказание, уничтожение виновных и второе восхождение. Бог велит Моисею самому вытесать новые плиты (Исх. 34:1). На этот раз скрижали — дело рук человеческих, и лишь письмена на них остаются божественными. Это важный момент: после грехопадения народа прямой контакт с небом становится невозможен, нужен посредник-человек и его труд.
Что же случилось с первыми, разбитыми скрижалями?
Существует удивительная еврейская традиция, зафиксированная в Талмуде (Брахот 8б, Бава Батра 14б). Согласно ей, Моисей не выбросил осколки. Он собрал их и положил в Ковчег Завета вместе с новыми, целыми скрижалями . Более того, Мишна (Тосефта, Сота 7:18) сообщает, что когда Израиль отправлялся на войну, они носили с собой Ковчег, в котором находились именно эти разбитые скрижали.
Символика потрясает: народ несет с собой в битву не только совершенный закон, но и свидетельство своего падения, своей неудачи. Осколки так же святы, как и целое. В них застыл момент человеческой слабости и божественного гнева, который обернулся милосердием. Царь Иошиягу (Иосия), предвидя разрушение Храма, спрятал Ковчег именно с этими осколками, чтобы уберечь их от поругания . И по сей день в еврейской традиции выражение «обломки скрижалей» (шиврей лухот) применяется к старым мудрецам, память которых стала изменять им, но которые сохраняют свою внутреннюю святость и достоинство .
Это глубокая метафора самой еврейской истории: она пишется на камне, но часто разбивается вдребезги, и лишь вера в то, что даже обломки хранятся у Бога, дает силы идти дальше.
Часть 4. Взгляд из бездны: Иов и теодицея
И наконец, мы подходим к книге, которую многие философы и теологи считают вершиной Ветхого Завета, — книге Иова. Если история со скрижалями ставит вопрос о народе и завете, то Иов ставит вопрос о каждом отдельном человеке и его невыносимой судьбе.
Книга Иова — это бунт. Причем бунт, который не подавляется, а удостаивается ответа.
Вогман в своей книге рассматривает Книгу Иова как квинтэссенцию борьбы мифологического и исторического сознания . Друзья Иова мыслят архаическими категориями: если ты страдаешь — ты согрешил. Бог справедлив, мир — это закрытая система воздаяния. Это очень удобная, «мифологическая» картина мира, где у всего есть причина и виноватый.
Но Иов ломает эту схему. Он знает за собой праведность и отказывается каяться в том, чего не совершал. Он не просто жалуется — он требует суда у Бога. Это юридический спор, доведенный до абсолюта. Иов хочет, чтобы Творец предстал перед судом творения.
И Бог является. Но не как мягкий утешитель и не как судья в мантии. Он является из бури .
Ответ Бога поражает своей парадоксальностью. Вместо того чтобы объяснить причину страданий Иова, Бог начинает говорить о красоте и непостижимости мироздания. Он рисует картины творения: кто затворил море воротами, кто дал законы небу, где путь молнии? И в кульминации этого монолога Господь вновь выводит на сцену... Левиафана .
Святоотеческие толкования, собранные П. Малковым, видят в этом глубокий смысл . Бог показывает Иову, что мир не так прост, как кажется. В нем есть место не только порядку, но и этой страшной, дикой, хаотической силе — Левиафану. И этот зверь тоже подвластен Творцу. Задача человека — не понять логику страдания рационально, а прикоснуться к тайне бытия, увидеть величие Творца, перед которым даже чудовище всего лишь «тварь».
Иов говорит: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле» (Иов 42:5-6). Это не капитуляция слабого. Это прорыв. Иов обрел не ответ на вопрос «за что?», но встретился с Тем, Кто выше всех вопросов. Как замечает Дмитрий Кузнецов в комментариях к толкованиям на книгу Иова, «надежды Господу... Ведь богу тоже нужно на что-то надеяться. И на что, коли не на нас?» . Иов своей верностью, даже в состоянии бунта, подает Богу надежду на человека.
Часть 5. Небесный двор и "сыны Божьи": Свита, которую забыли
Если Левиафан — это память о космическом хаосе, а Ашера — память о забытой царице небес, то кто же окружает Бога в самом библейском тексте? При внимательном чтении мы обнаруживаем, что Бог Ветхого Завета вовсе не так одинок, как может показаться из краткого пересказа заповедей.
Вогман обращает внимание на удивительную деталь: в поэтических и пророческих книгах рядом с Богом постоянно присутствуют некие фигуры, которые исследователи называют "божественной свитой" . Это "сыны Божьи" (бней элохим), предстающие перед Творцом, как придворные перед царем. Самая знаменитая сцена такого рода описана в начале книги Иова: "Был день, когда пришли сыны Божьи предстать пред Господа; между ними пришел и сатана" (Иов 1:6).
Кто же эти "сыны Божьи"? В древней ханаанской мифологии, которую мы рассмотрели в связи с Ашерой, существовал полноценный пантеон — совет богов во главе с Элом (Илу), где заседали его дети — Баал, Анат, Мот и другие . Библейский текст, отказываясь от многобожия, сохраняет саму структуру: небесный совет остается, но его участники перестают быть самостоятельными богами. Они становятся служебными духами, ангелами, исполнителями воли Единого.
Однако следы их былого величия проступают в языке. Пророк Исайя, произнося приговор царю Вавилона, обращается к древнему мифу о падшем божестве утренней зари: "Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: "взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой... буду подобен Всевышнему". Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней" (Ис. 14:12-15). За этим текстом стоит древний миф об Аттаре — божестве, пытавшемся захватить престол верховного бога и низвергнутом в бездну .
Особого внимания заслуживают загадочные существа, окружающие престол Бога. В видении Исайи это серафимы (сарафы) — огненные змеи с шестью крыльями, взывающие: "Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!" (Ис. 6:2-3). Само слово "сараф" в других местах Библии означает "ядовитая змея" (например, в рассказе о медном змее, которого Моисей воздвиг в пустыне). Огненные змеи, охраняющие святыню, — образ, уходящий корнями в глубокую древность .
Еще более загадочны херувимы (крувимы). В Книге Бытия они охраняют вход в Эдемский сад пламенным мечом. В скинии и Храме их золотые изображения закрывают крышку Ковчега Завета, становясь подножием невидимого Бога. Описания херувимов у пророка Иезекииля (1 и 10 главы) поражают воображение: это четвероликие существа (человек, лев, телец и орел) с множеством глаз, соединенные с колесами, движущимися во всех направлениях. Исследователи давно заметили их сходство с шеду и ламассу — крылатыми быками с человеческими лицами, которые охраняли входы в ассирийские и вавилонские дворцы . Библейский автор заимствует образ, но наполняет его новым смыслом: это не стражи языческого капища, а живые колесницы, несущие престол Славы Единого Бога.
Более того, Вогман указывает на то, что в самом библейском тексте сохранились следы персонифицированных атрибутов Бога, которые в древности могли мыслиться как отдельные божества: Справедливость, Правда, Милость, а также губительные силы — Мор и Язва . В псалмах мы читаем: "Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются" (Пс. 84:11). Это не просто поэтические абстракции. За ними стоит древнее представление о божественных эманациях, о свите, которая сопровождает Творца в Его явлении миру.
Таким образом, библейский монотеизм не отменяет идею множественности в божественном мире. Он субординирует ее, подчиняет единому центру. Небесный двор существует, но это не пантеон равных богов, борющихся за власть. Это иерархия служителей, чья воля полностью подчинена воле Творца. Архаический миф о ссорящихся богах трансформируется в пророческое видение небесной канцелярии, где разнообразные силы действуют согласованно, исполняя единый замысел.
Часть 6. Демифологизация: Как миф становится историей
Главный сюжет книги Вогмана — это не просто описание забытых мифов, а история их преодоления. Сам автор определяет свой проект как исследование "вечной борьбы евреев с мифом" . И эта борьба началась не в эпоху Просвещения и не в раввинистический период — она началась внутри самой Библии.
Что же такое демифологизация? Вогман предлагает смотреть на нее как на постоянный процесс, а не как на единоразовое событие . "Ты миф в дверь — а он в окно", — формулирует он эту идею в интервью . Еврейская цивилизация, однажды решив выйти из мифологического мышления, вынуждена совершать этот выход снова и снова, на каждом новом витке истории.
Как же это работает в библейском тексте? Возьмем самый яркий пример — переход от циклического времени к линейному.
В архаических мифологиях время замкнуто в круг. Год за годом повторяется один и тот же мифологический сюжет: бог умирает и воскресает вместе с природой, и ритуал нового года заново актуализирует это событие. Человек живет в вечном возвращении, где прошлое не уходит, а служит вечным образцом для настоящего .
Библейское мировоззрение совершает революцию. Время становится линейным, устремленным вперед. У мира есть начало (Творение) и будет конец (эсхатология). Между ними разворачивается уникальная, неповторимая история — история отношений Бога с Его народом и с каждым человеком в отдельности.
Этот переход от мифа к истории хорошо виден на примере библейских праздников. Возьмем Песах. С одной стороны, это древний праздник весны и опресноков, связанный с сельскохозяйственным циклом — типичный мифологический праздник, коренящийся в круговороте природы . Но библейский автор дает этому празднику совершенно новое обоснование: "И да будет вам день сей памятен, и празднуйте в оный праздник Господу во все роды ваши... ибо в сей самый день Я вывел ополчения ваши из земли Египетской" (Исх. 12:14,17). Праздник становится не просто отмечанием природного цикла, а воспоминанием об уникальном историческом событии — Исходе.
То же происходит с субботой. В книге Исход (20:11) суббота обосновывается творением: Бог почил в седьмой день, поэтому и вы должны покоиться. Это космологическое обоснование. Но во Второзаконии (5:15) появляется иное, историческое обоснование: "Помни, что ты был рабом в земле Египетской, но Господь, Бог твой, вывел тебя оттуда рукою крепкою... посему и повелел тебе Господь, Бог твой, соблюдать день субботний". Суббота становится не просто подражанием Богу, но и социальным актом — днем отдыха для рабов и скота, напоминанием о том, что Израиль сам был рабом и потому должен быть милосердным .
Демифологизация происходит и с самим образом Бога. Архаический Яхве, как показывает сравнительный анализ, имел черты бога-громоверженца, очень похожего на ханаанского Баала . Это бог, который сражается с морским драконом, шествует в буре, потрясает горы. Такие описания мы находим в древнейшей поэзии — в Песни Деборы (Суд. 5), в Псалме 17, в Аввакуме 3. Но пророки последовательно уводят образ Бога от этих природных черт. Осия говорит: "Я Бог, а не человек; Я — Святой среди тебя" (Ос. 11:9). Бог перестает отождествляться с силами природы — Он возвышается над ними как Творец и Владыка.
Особенно ярко эта демифологизация видна в рассказе о пророке Илии на горе Кармил (3 Цар. 18-19). Сначала Илия побеждает пророков Ваала (Баала), демонстрируя, что именно Яхве, а не Ваал, посылает огонь с неба и дает дождь. Казалось бы, это классическое состязание богов природы. Но затем, после победы, происходит нечто странное. Илия бежит в пустыню, прячется в пещере на горе Хорив (Синай), и Господь проходит перед ним. Сначала — ветер, разрушающий горы. Но Господа нет в ветре. Затем — землетрясение. Но Господа нет в землетрясении. Затем — огонь. Но Господа нет и в огне. И наконец — "веяние тихого ветра" (в русском синодальном переводе — "веяние тихого ветра", в оригинале — буквально "голос тонкой тишины"). В этом безмолвии — явление Бога.
Этот текст — манифест демифологизации. Бог больше не отождествляется с грозными природными стихиями, как в древних теофаниях. Он открывается в тишине, в слове, обращенном к человеческому сердцу. Мифологический аппарат (ветер, землетрясение, огонь) становится лишь прелюдией к настоящему откровению, которое лежит за пределами природных феноменов.
Часть 7. Земля и Храм: Сакральное пространство между мифом и историей
Отдельная большая тема, которую поднимает Вогман, — это сакральная география. В архаических мифологиях священное пространство четко локализовано: это "центр мира", гора, где обитают боги, место, где небо встречается с землей. В ханаанской мифологии такой горой была Цафон (гора на севере), где восседал Баал.
Библейское сознание заимствует этот образ, но снова трансформирует его. Священной горой становится Синай (Хорив) — место дарования Закона, а затем Сион — гора в Иерусалиме, где стоит Храм. Псалмопевец поет: "Гора Сион, вершина Цафона, радость всей земли" (Пс. 47:3, перевод автора более точен, чем синодальный). Здесь Сион прямо называется "вершиной Цафона" — то есть библейский автор переносит на Сион атрибуты священной горы языческой мифологии. Сион становится новым мифическим центром, местом встречи неба и земли.
Но и здесь происходит характерный сдвиг. Святость Сиона не является магической или автоматической. Пророки снова и снова предупреждают: Храм не станет убежищем, если народ не исполняет волю Бога. Знаменитая "Храмовая проповедь" Иеремии (гл. 7) звучит как приговор: "Не надейтесь на обманчивые слова: "здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень"! ... Не соделался ли вертепом разбойников в очах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое?".
Таким образом, сакральность места оказывается обусловленной этическим поведением народа. Мифологическая идея о том, что само место обладает магической силой, разрушается. Храм свят не потому, что там обитает божество в языческом смысле, а потому что там призывается имя Бога, и это призывание требует от человека ответной верности.
Еще более интересна судьба самого понятия "Земля Обетованная". В книге Вогмана этот сюжет, судя по структуре, занимает важное место . Земля Израиля — это не просто географическая территория. Это центральный персонаж библейского повествования, обладающий почти личностными чертами. Закон говорит, что земля "оскверняется" грехами народа и "извергает" его (Лев. 18:24-28), как живой организм. Она нуждается в субботнем покое, и изгнание становится для нее возможностью "отпраздновать свои субботы" (2 Пар. 36:21).
Здесь мифологическое мышление (земля как живое существо) используется для выражения исторического и нравственного опыта. Изгнание объясняется не просто гневом божества, а нарушением гармоничных отношений с землей, которая требует справедливости. И эта справедливость включает в себя не только отношения между человеком и Богом, но и между человеком и землей, и между людьми внутри земли (субботний год, юбилейный год, забота о бедных).
Часть 8. "Миф о мифе": Почему это важно сегодня
Завершая наше путешествие, стоит задаться вопросом: а зачем современному человеку, далекому от библеистики и древних языков, погружаться в эти дебри? Что нам до Левиафана, Ашеры и разбитых скрижалей?
Ответ Вогмана парадоксален: потому что миф никуда не делся. Он возвращается снова и снова — в политике, в идеологии, в массовой культуре, в нашем собственном мышлении .
В интервью "Горькому" Вогман говорит об угрозе, которую несет в себе миф: "Миф легко работает как лицензия на убийство, на унижение, вообще на любое насилие — потому что как способ описать "статус-кво" он всегда связан с прошлым. И когда это описание "статус-кво" закостеневает, оно оказывается закрыто к тому, чтобы двигаться из прошлого в будущее" .
Мифологическое сознание стремится к гармонии и завершенности. Оно предлагает простые ответы: "мы — свои, они — чужие", "наши предки были героями, а их — злодеями", "золотой век был в прошлом, и наша задача — вернуться к истокам". Эта картина мира успокаивает, дает ощущение защищенности, но она же и лишает способности критически мыслить, видеть сложность мира, замечать страдания "чужих" и признавать ошибки "своих".
Библейский проект, как его описывает Вогман, — это постоянное усилие по разрушению таких застывших мифологий. Демифологизация — это интеллектуальная и духовная работа, которую каждое поколение должно проделывать заново. Еврейская цивилизация, по мысли Вогмана, не столько "преодолела миф" однажды, сколько сделала это преодоление своим перманентным состоянием, своей идентичностью .
В этом смысле сама библейская история становится своего рода "мета-мифом" — мифом о борьбе с мифом. Он тоже объясняет "статус-кво" (почему мир таков, каков он есть, почему существует зло, почему человек страдает), но делает это не через застывшие образы, а через динамику, через диалог, через открытый вопрос.
Книга Иова, которой Вогман уделяет особое внимание, — это вершина такого открытого вопрошания. Иов не получает ответа на свои вопросы. Он получает встречу. И эта встреча меняет его не потому, что дает информацию, а потому что ставит перед тайной. Как замечает Вогман в аннотации к книге, речь идет о "труднейших этических дилеммах Книги Иова" . Иов оказывается перед выбором: либо принять упрощенную мифологию друзей ("ты согрешил — вот и страдаешь"), либо остаться в пустоте незнания, но с верой, что эта пустота не бессмысленна. Он выбирает второе — и это делает его подлинным героем библейского повествования.
Заключение: Миф, который не умирает
Путешествие по древнееврейским мифам — это путешествие вглубь нас самих. Мы видим, как грубые образы языческих чудовищ переплавляются в символы борьбы со злом (Левиафан). Мы видим, как память о великой богине вытесняется в подполье народных верований, но оставляет след в глиняных статуэтках (Ашера). Мы видим, как гнев и отчаяние Моисея творят новую святыню из осколков (разбитые скрижали). И мы слышим, как в крике Иова на развалинах его жизни рождается новая, личностная вера.
Михаил Вогман называет свою дилогию «мифом о еврейском мифе» или историей вечной борьбы евреев с мифом . И это, пожалуй, самое точное определение. Древние евреи не просто отказались от мифов соседей. Они взяли их, переплавили в горниле строжайшего монотеизма и создали нечто новое — текст, который говорит о Боге, истории и человеке на языке, понятном и через три тысячи лет.
В этом мире миф не умирает. Он превращается в историю, поэзию и пророчество. Он становится Библией.