— Ты куда мои наушники дела?! — Серёга влетел на кухню с таким видом, будто его только что ограбили на большой дороге. — Я их вчера вот сюда положил, на холодильник!
Катя стояла у плиты и мешала кашу. Семнадцать лет, молчаливая, как рыба об лёд. Она даже не повернулась.
— Не видела.
— Не видела! — он передразнил, растягивая слова. — Все всегда не видят, ничего не слышат. Удобная жизнь.
Мама Лена зашла с пакетами, поставила на стол, начала разбирать. Движения быстрые, привычные. Взгляд — в никуда.
— Серёж, может, сам куда-то убрал?
— Лен, ты серьёзно? Я их сюда положил. Вот сюда. — Он хлопнул ладонью по холодильнику. — Они сами не ходят.
Катя выключила газ, переложила кашу в тарелку. Молча взяла ложку.
— Да ешь уже, — буркнул Серёга, пристраиваясь на табурете. — Чего дуешься?
— Я не дуюсь.
— О, заговорила. А то сидит, как памятник.
Лена тихо начала убирать продукты в холодильник, стараясь не скрипеть дверцей. Привычная тактика — не раздражать. Катя смотрела в тарелку. За окном гудел двор, соседский пёс лаял на кого-то методично и без злости, просто по привычке.
— Серёж, я тебе деньги на куртку оставляла на тумбочке, — сказала Лена осторожно. — Там должно было быть четыре тысячи. Ты взял?
Короткая пауза.
— Часть взял. На сигареты кончилось, я же говорил.
— Ты говорил — займу до пятницы. Пятница была.
— Ну вот с зарплаты и верну. Что ты как кассир.
Катя отложила ложку. Встала, понесла тарелку к мойке.
— Кать, доешь. — Мама.
— Не хочу.
Она ушла к себе. За спиной слышала, как Серёга фыркнул:
— Характер у неё — мама не горюй.
И мама, конечно, не ответила. Никогда не отвечала.
В своей комнате Катя закрыла дверь, села на кровать. Открыла тумбочку. Внутри лежал конверт — помятый, слегка потёртый по углам. Она его пересчитала ещё утром: восемь тысяч двести рублей. Деньги она копила с августа — сдавала стеклотару с дачи, сидела с соседскими детьми по выходным, продала старый планшет. Копила на курсы по графике — в городе открылась студия, запись до конца месяца.
Она убрала конверт обратно. Подвинула тумбочку к стене — так, чтобы ящик не открывался без усилий. Мелочь, конечно. Но всё равно.
За стенкой Серёга включил телевизор на полную.
Три дня прошли тихо — по меркам этой квартиры.
Серёга с утра уходил, возвращался к обеду, иногда к вечеру. Иногда от него пахло пивом, иногда нет. Занимал место на диване, листал телефон, комментировал всё подряд — новости, соседей, еду, погоду. Лена крутилась вокруг него, как спутник вокруг планеты: молча, по заданной орбите.
Катя сидела у себя, делала уроки, рисовала в скетчбуке. На кухню выходила только когда там никого не было.
На четвёртый день она хватилась конверта.
Тумбочка стояла на месте. Ящик был задвинут. Но конверт был пустой.
Катя сидела на полу и держала его в руках — лёгкий, бумажный, бессмысленный. Там было восемь тысяч двести рублей. Теперь там был воздух.
Она вышла на кухню. Мама пила чай, смотрела в телефон. Серёги не было — уехал куда-то с утра.
— Мам.
— Угу.
— Мам, посмотри на меня.
Лена подняла взгляд. Что-то в лице дочери заставило её отложить телефон.
— Ты брала деньги из моей тумбочки?
— Какие деньги? Нет, конечно.
— Там было восемь тысяч. Их нет.
Лена молчала секунду. Потом:
— Может, ты сама куда-то переложила?
— Мам. — Катя смотрела на неё. — Я их три месяца копила.
В коридоре хлопнула дверь. Пришёл Серёга — шумный, с пакетом, в новых кроссовках. Белые, чистые, явно только что из магазина.
Катя посмотрела на кроссовки. Потом на маму.
Мама посмотрела в стол.
— Серёж. — Голос у Кати оказался ровным. Она сама удивилась. — Ты брал деньги из моей комнаты?
Он поставил пакет, глянул на неё с ленивым прищуром.
— С чего вдруг такие вопросы?
— С того, что их нет. Восемь тысяч.
— Катя. — Это мама, тихо, предупреждающе.
— Мам, не надо. — Она не отвела взгляд от Серёги. — Я спрашиваю напрямую. Ты брал?
Серёга прошёл к холодильнику, открыл, достал воду. Отпил, поставил обратно. Не торопился. Это была его манера — тянуть, пока у другого не сдадут нервы.
— Слушай, ну взял. Срочно было нужно. Верну.
Тишина.
— Ты зашёл в мою комнату и взял мои деньги.
— Не драматизируй. Восемь тысяч — не капитал.
— Я их три месяца копила!
— Ну и отлично, значит, умеешь. Ещё накопишь.
Лена встала из-за стола, начала переставлять чашки. Занять руки, не смотреть.
— Мам, — тихо сказала Катя, — ты слышишь, что он говорит?
— Катя, ну давай не будем устраивать...
— Что — не будем?! — Голос всё-таки сорвался, и она это ненавидела — что он слышит, как она срывается. — Он украл у меня деньги! Из моей комнаты! Пока я была в школе!
— Тихо, — сказал Серёга. — Орать не надо.
— Я не ору, я говорю нормально! Это ты называешь нормальным — залезть к ребёнку в тумбочку?!
— К какому ребёнку. Ты в сентябре восемнадцать получишь.
— Ты серьёзно?! — она даже засмеялась — злым, коротким смехом. — Ты только что оправдал кражу тем, что мне почти восемнадцать?
— Катя, успокойся, — Лена наконец повернулась. — Серёжа вернёт. Правда же, Серёж?
— Лен, да конечно верну, чего она разоралась.
— Когда? — Катя смотрела на него. — Конкретно. Число. Потому что запись на курсы — до конца месяца. У меня осталось девять дней.
Серёга пожал плечами:
— Ну вот зарплата придёт...
— Зарплата когда?
— Пятнадцатого, наверное.
— Сегодня двадцать третье.
Молчание.
— То есть ты потратил мои деньги, и у меня нет возможности записаться на курсы, — произнесла Катя медленно, как будто проверяла каждое слово. — И тебя это нормально устраивает.
— Курсы. — Он фыркнул. — Рисовалки какие-то. Нашла трагедию.
И вот тут что-то в Кате переключилось. Не взрыв — скорее наоборот. Всё стало очень тихим и очень ясным.
— Мам. Мне нужно, чтобы ты это услышала.
Лена стояла у окна, смотрела во двор. Спиной.
— Мам, повернись.
Она повернулась. Лицо усталое — не от этого разговора, от всего сразу, от долгой усталости, которая копится годами.
— Он живёт здесь уже год, — сказала Катя. — За это время я недосчиталась — я считала, мам, я записывала — около двадцати трёх тысяч. Это то, что я точно могу доказать. Деньги из твоего кошелька, деньги с тумбочки, подарок от бабушки на день рождения.
— Катя...
— Дай мне договорить. — Голос ровный. — Я не ору. Я прошу тебя услышать. Он ворует. Не занимает — ворует. Потому что занимают, когда спрашивают.
Серёга стоял в дверях кухни. Скрестил руки.
— Слушай, психологический театр тут устраивать не надо. Нормально жили.
— Кто нормально жил? — Катя повернулась к нему. — Ты жил нормально. Ты живёшь здесь бесплатно, ешь наш борщ, смотришь наш телевизор, берёшь наши деньги и называешь это нормально.
— Я работаю.
— Ты в прошлом месяце сдал на квартиру четыре тысячи. Мама платит двенадцать. Это называется работаю?
— Катька, ты вообще кто такая, чтобы в наши дела лезть?
— Я человек, у которого ты украл деньги. — Она не отступила. — И я дочь человека, у которого ты тоже крадёшь. Просто она называет это по-другому.
Лена закрыла глаза.
— Мам. — Катя подошла ближе. — Я не говорю, что он плохой или хороший. Я говорю — смотри, что происходит. Смотри на факты. Не на то, каким он бывает иногда, не на то, что одиноко без него. На факты.
— Ты ещё ребёнок.
— Я ребёнок, у которого украли восемь тысяч, — тихо сказала Катя. — И ребёнок не должен объяснять матери, что это неправильно.
В кухне стало очень тихо. Только холодильник гудел ровно и равнодушно.
— Серёжа. — Лена не смотрела на него. — Верни Кате деньги сегодня.
— Лен, у меня сейчас нет...
— Найди. — Голос ровный, но что-то в нём изменилось. — Займи, сними, продай кроссовки. Найди.
Серёга смотрел на неё. Несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Катю — изучающе, будто видел первый раз.
— Ладно. — Коротко. — К вечеру.
Он взял куртку и вышел. Дверь закрылась без хлопка. Это было хуже, чем если бы хлопнул.
Лена стояла посреди кухни. Катя не уходила.
— Ты не веришь, что он вернёт, — сказала мама наконец.
— Не знаю. Может, вернёт. Это не главное.
— А что главное?
Катя помолчала.
— Что ты его попросила. Сама. Без того, чтобы я кричала или скандалила. Ты просто сказала — верни. Это что-то значит, мам.
В восемь вечера Серёга положил на кухонный стол восемь тысяч. Мятыми пятисотками и тысячными. Молча. Ушёл в комнату, включил телевизор.
Катя пересчитала. Восемь ровно. Двести не хватало.
Она убрала деньги в конверт, положила в куртку. Вышла в прихожую.
— Мам, я завтра с утра на запись. Студия открывается в десять.
Лена стояла у зеркала, снимала серьги.
— Хорошо. Поешь перед выходом.
— Поем.
Пауза.
— Кать. Я слышала тебя. Сегодня. Просто... мне нужно время.
— Я знаю. — Катя взяла рюкзак, поправила лямку. — Я никуда не тороплюсь. Ты — мама. Никуда не денешься.
Лена усмехнулась — коротко, чуть горько.
— Двести я тебе сейчас дам.
— Не надо. Там скидка есть для тех, кто записывается не в последний день.
Она сказала спокойно. Без упрёка.
Утром, когда все ещё спали, Катя вышла из квартиры первой. На столе в кухне остался скетчбук — раскрытый на странице с карандашным наброском. Два силуэта. Высокий и маленький. Держатся за руки.
Она его не убрала специально.