На просьбу сталкеров рассказать страшную байку, Рваный огорошил всех вопросом:
– Народ, вы верите в демонов?
Повисла долгая пауза. Зона это такое место, где иные события иначе, чем вмешательством дьявольских сил и не объяснишь.
– А в демонесс? – единственный глаз старика уставился на Малыша.
Тот вздрогнул, но попытался отшутиться:
– Если она красивая, то поверю…
– Есть у меня одна история, – сказал Рваный. – Не знаю насколько страшная, но только меня, когда её вспоминаю, всякий раз пот прошибает.
У костра возникло оживление. Сталкеры заулыбались, кто-то достал бутылку водки.
Рваный требовательно подставил кружку:
– Плесни. Тут нужно сначала мозги сполоснуть, чтобы ничего не пропустить.
Выпив и занюхав рукавом куртки, старик начал рассказ:
– Есть у меня приятель. Снегирём кличут. Корефанимся мы с ним почитай лет пять. С тех времён, как с ним и дружком его, Медведем, от стаи слепых псов отбивались. Если бы не эти два здоровяка – не сидеть бы мне с вами, ибо такой прорвы слепых псин – отродясь в жизни не видывал. Медведя уже в живых нет, а Снегирь и поныне Зону топчет.
Почему его Снегирём прозвали – не знаю. Наверное, из-за физиономии. Была она у него такая красная, что хоть прикуривай. Идёт, словно из парилки вышел. Аж багровая морда. Давлением он страдал. Всегда при нём таблеточки были. Как сейчас названия помню: капотен и моксонидин.
Ему говорили: чего такой больной в Зону припёрся? А он отмахивался: сами больные! А я здоровее всех вас!
И не врал. Силища у него дай бог каждому. Однажды на спор ремень от калаша порвал. Не вру – сам видел. Консервные банки пальцами, как бумагу сминал. А был случай – с матёрым кровососом один на один вышел. Тот с когтями, а Снегирь с ножом…
– И чего? – подал голос Гусь.
– А то! Разделал монстра, что француз кормовую лягушку!
– Брехня! – не поверил Малыш. – Человеку в рукопашной против кровососа не выстоять!
– Документальное свидетельство есть, – усмехнулся Рваный. – Видео запись. У яцеголовых на базе хранится. Сходи и полюбопытствуй.
– Ага, – покачал головой Малыш. – Так меня и пустили.
– У Сидоровича копия имеется. Если подаришь жадюге что-нибудь ценное – он покажет.
– Была охота, – насупился молодой сталкер. – Этот боров сдерёт три шкуры.
– Ну так и не перебивай! – прикрикнул на него Рваный. – Вы просили – я рассказываю. А нет, так пойду лесом. Тем более что водка у вас левая, аж глотку дерёт.
– Так что этот Снегирь? – напомнил Профессор.
– Снегирь чего? – наморщил лоб старик. – Снегирь парень аккуратный. Всегда в чистом ходит, выбрит гладко и подстрижен. Не то, что вы. Сидите грязные, как чушки и воняете так, что мертвяки рожи воротят.
У него даже на озере, что возле Рыжего леса ванная комната оборудована. Там водица прозрачная, что зеркало. Он туда плоских камней натаскал – соорудил себе кресло. Овражек прокопал для воды. Сидит, как король, в отражение смотрится и не спеша бреется. В тот день он себе новый комбез прикупил камуфляжный. И размышляет: к такому прикиду небритая рожа совсем не катит. Пришёл на озеро. Сел. Между ног водичка прозрачная. Вытащил мыло и помазок. Взглянул на своё отражение и обомлел…
Вместо себя увидел женское лицо. Глядит на него из под воды черноволосая красотка и улыбается…
Снегирь парень не из трусливых. Но тут дёрнул от озера так, что чуть было в аномалию не угодил. Говорит, красотка не просто смотрела, она пальчиком манила.
И с той поры стала ему эта баба всюду являться. То на опушке леса стоит и ручкой машет, то на крыше ангара её увидит.
Однажды в берёзовой аллее артефакты углядел. Только нагнулся подобрать – откуда-то сбоку свист. Смотрит, стоит незнакомый сталкер и автомат на него наводит. Он замер, резких движений не делает.
Снова свист – с другой стороны. Ещё один незнакомец. И у обоих на рукавах эмблема – жёлтый череп. Понял Снегирь – молодчики из банды Кощея. Редкие отморозки. Такие сразу стреляют без разговоров. Почему, думает, сразу не убили. Потом понял, когда один сказал:
«Медленно калаш положи и пальчиками Макаров достань. А теперь раздевайся, паря».
Им его комбез глянулся – не хотели портить.
Снегирь, конечно, богатырь. Таких, как эти дрищи, два десятка поломал бы. Да только против двух стволов не попрёшь. Стал раздеваться. А сам думает: вот и смерть пожаловала. Живым кощеевы молодчики не отпустят.
И вдруг два выстрела прозвучали. Тихо так.
У обоих бандосов дыры в башках. А из кустов барышня выходит. Красивая, фигуристая. Талия осиновая. Бёдра тяжёлые.
– Как я вовремя, – говорит.
Снегирь хотел поблагодарить спасительницу. Да только слова у него в горле застряли, потому что узнал давешнюю девицу, что из-под воды на него глядела.
Стоит в десяти шагах от него, а сталкер всё одно могильный холод чувствует. И понимает: не человек это, а какое-то неведомое порождение.
И такой страх на него напал, что он как краб бочком попятился.
А девка печально на него взглянула, убрала пистолет с глушителем и пошла прочь.
Рваный надолго замолчал, уставившись единственным глазом в огонь.
– А дальше? – попросил Гусь.
Старик молча протянул пустую алюминиевую кружку, дождался когда в неё плеснут водки, вздохнул и заговорил:
– Дальше встретил я Снегиря на Кордоне. Смотрю и не узнаю. Рожа не красная, а наоборот бледная. И вроде как, помолодел даже. Сели с ним, поговорили. Он всё как есть и рассказал.
Забрался он в шахту за артефактами. А там на его беду бюрер гнездо свил. Швырнул в него вагонетку. Грудная клетка у Снегиря, что бочка, а только такого удара не сдюжила. Рёбра в труху. Лежит он и помирает. И тут является ему давешняя красотка.
Бежать сил нет. Лежит сталкер на неё смотрит. Вот думает, как смерть выглядит. Лицо белое, чуть не прозрачное. Глаза карие, раскосые. Волосы, как два вороновых крыла по плечам разметались. А губы… губы красные, как лепестки мака.
Садится рядом красотка и из вещевого мешка янтарный шарик вынимает. А шарик этот – самый натуральный артефакт «Панацея».
Рваный сделал паузу и спросил:
– Знаете, что такое «Панацея»?
Малыш пожал плечами:
– Редкий артефакт.
– То-то и оно, что не просто редкий, а редчайший. Не просто лечилка, а практически поднимающий мертвецов.
Положила девица шарик Снегирю на грудь, а сама ласково на него посмотрела и говорит: «Поправляйся»
Улыбка раздвинула маковые губы и увидел сталкер длинный острый клык. Как в кино про вампиров.
И вновь холодом обдало.
А куда ему бежать? Сил нету. А красотка повернулась и пошла прочь.
Так и остался Снегирь в той шахте лежать поломанный. То в жар его бросало, то морозило. А только на следующий день проснулся здоровым. Буд-то и не ломал ему рёбра бюрер. Чудеса да и только.
И тогда понял Снегирь, что это его ангел хранитель. Пусть не с белыми крыльями, а, напротив, из чёрной преисподней выползшая, да только второй раз ему жизнь спасает. И захотелось ему отблагодарить её. Но девица перестала появляться, будто и не было её вовсе.
Недели три прошло. Попал наш Снегирь в новую беду.
Рваный залпом выпил водку, скривился и хрипло спросил:
– Кто в Зоне самый опасный хищник?
– Контролёр! – выдохнул Малыш.
Старик лишь покачал головой.
– Химера! – предположил Гусь.
– Точно, – кивнул Рваный. – Этого монстра так просто не убьёшь. Редко, кто видел эту тварь и остался в живых. Огромная страшная. О двух головах и двух сердцах. У взрослой особи когти почитай с половину метра. Хорошо, что их в Зоне по пальцам пересчитать можно, а так бы всё живое задрали. Даже пси-атаки контролеров на них не действуют. Свирепая гадина, ловкая и умная. Вот с ней и встретился наш Снегирь.
Обычно Химеры по ночам охотятся, а эта днём на охоту вышла. Увидела одинокого сталкера и решила позабавиться. Она же, как кошка с жертвой играть любит. Видел я один раз последствия её игрищ. Хоть ко всему привычный, а тогда чуть не проблевался. Жуткое зрелище. Кровь, кишки. Она же забавляется только с живыми. Вот и представьте, что почувствовал Снегирь, когда увидел чёрную кошачью тень…
Молодая Химера ростом с годовалого слонёнка. А коготочки сантиметров тридцать…
Заорал Снегирь, выпустил очередь из калаша по чудовищу и в ближайший ангар кинулся, заперся изнутри, дрожит, как лист на ветру.
Да только раззадорил и разозлил монстра. Ту убить сложно, она же регенерирует в сотни раз быстрее любой ящерицы.
От удара могучей лапы слетела с петель массивная дверь.
Снегирь огляделся. Видит Ржавый КАМАЗ стоит, он под днище от безысходности и залез.
Подошла Химера к машине и засмеялась, как человек. Тронула лапой автомобиль – тот зашатался. А Снегирь уже и с жизнью простился, вытащил пистолет и под подбородок ствол приладил. Думает, лучше сам застрелюсь, чем Химера, как с мышкой играть будет.
Да только не пришлось умирать. Вдруг визг раздался такой, что уши у него заложило. И такая кутерьма пошла, что КАМАЗ зашатался, едва не опрокидываясь. А потом тишина…
Минут десять он лежал и прислушивался. Потом решил осторожно выглянуть.
Видит, стоит его знакомая черноволосая красотка, вся в крови с головы до ног. А от Химеры только гора дымящегося мяса.
Вот такие дела.
Выполз сталкер не жив ни мёртв, встал на колени и шепчет:
«Спасибо. Спасибо. Спасибо»
А девчонка отвечает:
« Я за тебя любого на куски порву»
Вот так и познакомились. Плевать на холод потусторонний. Снегирь обнял её, прижал к себе. Гладит по волосам, а там на темени крошечные рожки. Только не остановило это сталкера, схватил её в охапку, губами в алые губы впился. Долгий поцелуй был. А красотка его тоже всюду целует. Шеи коснулась и обожгла Снегиря боль резкая, а потом слабость накатила. Только он внимание не обратил, так хорошо ему стало.
Зухра, говорит, демоница меня зовут. А она и впрямь обликом с Востока, словно из сказки Тысяча и одна ночь шагнула.
Рваный перевёл дух, глянул на притихших слушателей. Малыш сидел белый, как мел, даже водку забыл допить. Гусь нервно крутил в пальцах пустую кружку. Только Профессор сохранял спокойствие, но и в его глазах горело жадное любопытство.
– И чего? – не выдержал кто-то из темноты. – Слюбилось? Жить стали, поживать?
– А ты не торопи, – осадил его Рваный. – Тут самое мясо только начинается.
Он откашлялся, поправил на плече старую куртку и продолжил:
– Значит, так. Сошлись они. Снегирь свою нору оборудовал на отшибе, подальше от любопытных глаз. Зухра с ним осталась. Днём она пряталась – свет не любила, глаза у неё болели. А ночами они вдвоём по Зоне гуляли. И тут, пацаны, такое началось...
Никто из бандитов больше на Снегиря нападать не рисковал. Потому что если кто косо глядел или ствол в его сторону поднимал – наутро того находили с перерезанным горлом. Даже слепые псы, почуяв Снегиря, поджимали хвосты и убирались прочь. Потому что рядом с ним шла она.
Снегирь расцвёл. Давление у него нормализовалось, таблетки забросил. Лицо перестало быть красным – обычное, человеческое, даже приятное. Он помолодел, поздоровел, ходил по Зоне как хозяин. Артефакты сами к нему в руки шли – говорят, Зухра знала, где они лежат, и ворожила удачу.
Только одно его смущало.
Каждую ночь, когда они были близки, Зухра припадала к его шее. Не со зла, не с голоду – с нежностью. И пила. Понемногу, как кошка молоко. Снегирь сначала не замечал – так хорошо ему было, что он проваливался в сон, как в рай. А под утро просыпался слабым, разбитым, но счастливым.
Он думал: «Это любовь. Это она так меня любит. А что слабость – так я мужик здоровый, восстановлюсь».
И восстанавливался. К утру следующего дня силы возвращались, даже больше прежнего. Давление – сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Он чувствовал себя молодым богом.
Рваный сделал паузу, потребовал себе ещё водки, но пить не стал, только крутил кружку в руках.
– Но вы же знаете, пацаны, – сказал он тихо, – в Зоне халявы не бывает. Всё имеет цену. Просто не всегда сразу видно, чем платишь.
Месяц прошёл, может, два. Снегирь похудел. Не сильно, но заметно. Рожа побледнела, под глазами тени залегли. Он сам думал – Зона выматывает. Ходка на ходке, мутанты, аномалии. А то, что Зухра каждую ночь к шее льнёт – так это ж любовь, это ж святое.
И вот однажды встречаю я его на «Янтаре». Сидит у костра, греется. Я рядом присел, разговорились. Он мне про своё счастье рассказывает, а я смотрю – вроде тот же Снегирь, а вроде и не он.
– Ты чего такой бледный? – спрашиваю. – Хвораешь?
– Да нет, – отмахивается. – Всё пучком. Давление в норме, таблетки не нужны. Зона мне, как дом родной.
– А жрёшь чего?
– А всё жру, – говорит. – Как обычно.
Я молчу, но чую неладное. Потому что у здорового мужика морда должна быть румяная, а у него – как у мертвеца, прости господи. И худой стал – кожа да кости. Будто не ел неделями.
И тут он рукав задрал – от спички прикурить. А у него на запястье — следы. Мелкие такие, точечные, будто иголками кололи. И не свежие, а старые, уже зажившие, но видно – много их.
Я говорю:
– Снегирь, что это?
Он рукав одёрнул, смутился:
– Да так... бытовуха. В аномалию полез, поцарапался.
Врёт. Я по глазам вижу – врёт.
Но допытываться не стал. Не моё дело.
А через неделю прибегает ко мне один сталкер. Прибегает и говорит:
– Рваный, там со Снегирём беда. Лежит в своей норе, не встаёт. Говорит, силы кончились. Зухра его не пускает, шипит на всех.
Я собрался, пошёл. Тогда с этой Зухрой и познакомился. Действительно красива, но какой-то холодной красотой. Неправильной.
Прихожу к норе – а это старый бункер, оборудованный под жильё. На пороге – Зухра. Сидит, чёрные волосы распущены, глаза горят, губы красные, как кровь.
– Не пущу, – говорит. – Он мой. Он устал, ему отдых нужен.
– Пусти, – говорю. – Я по-хорошему. Проведать только.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом посторонилась.
Захожу внутрь. Лежит Снегирь худой бледный, глаза ввалились. Дышит тяжело. Увидел меня, улыбнулся слабо:
– Рваный... пришёл... а я вот... притомился чуток.
Я сел рядом, молчу. А он вдруг руку тянет, шарит под подушкой, достаёт таблетки. Те самые – капотен, моксонидин. Которые ему раньше нужны были от давления.
– Ты чего? – спрашиваю. – Давление что ли подскочило?
– Да нет, – шепчет. – Давление... оно упало. Совсем упало. Ниже некуда. Я эти таблетки... наоборот теперь пью. Чтобы поднять.
Я обомлел.
– Как это – наоборот?
А он смотрит на меня и вдруг говорит страшное:
– Рваный... она же пьёт меня. Каждую ночь. Не со зла, не потому что голодная. Она любит меня так. Я для неё – как... как воздух. Как свет. Она без меня не может. И я без неё... тоже не могу. Только сил больше нет.
И тут входит Зухра. Услышала, видно. Подошла, села рядом, погладила его по голове, по щеке. И говорит:
– Ты мой. Единственный. Я тебя никому не отдам. Я тебя сберегу. Ты будешь жить вечно. Со мной.
И смотрит на меня так, что у меня мурашки по спине побежали.
Я спрашиваю:
– А жить он как будет? На донорских правах? Пока не высохнет?
Она улыбнулась. Красные губы раздвинулись, и я увидел те самые клыки – длинные, острые, как иглы.
– Я не дам ему высохнуть, – говорит. – Я даю ему силу. А он даёт мне... жизнь. Мы одно целое. Разве ты не понимаешь?
Я посмотрел на Снегиря. А он... он смотрел на неё. И в глазах его была такая любовь, что мне вдруг стало страшно не за него, а за себя. Потому что я понял: он счастлив. Он по-настоящему счастлив. Даже если завтра умрёт – он проживёт эту ночь с ней, и это будет стоить всей его прошлой жизни.
– Выбирай, – сказал я. – Ты ещё можешь уйти. Я помогу.
Он покачал головой.
– Не могу, Рваный. Понимаешь? Не могу. Она – моё всё. Моя смерть и моё воскрешение. Каждую ночь. Я знаю, что утром буду слаб. Но я знаю, что к вечеру снова буду силён. Потому что она... она делится со мной. Своей силой. Своей вечностью. Мы – как сообщающиеся сосуды. Только кровь течёт в одну сторону.
Я вышел оттуда сам не свой.
Рваный замолчал, задумчиво глядя в огонь. Костёр тихо потрескивал, бросая тени на лица сталкеров. Никто не решался нарушить тишину.
– И что с ними стало? – спросил, наконец, Профессор.
– А ничего, – пожал плечами Рваный. – Живут до сих пор. Я Снегиря иногда встречаю. Ходит по Зоне – тень тенью. Худой, бледный, под глазами круги. Но улыбается. И давление у него – сто двадцать на восемьдесят. Идеальное. Представляете? Всю жизнь мучился, таблетки пачками глотал, а тут – бац! — и норма. Только цену заплатил... странную.
– А она? – спросил Малыш шёпотом.
– А она всё так же красива. И всё так же появляется из ниоткуда, когда ему грозит опасность. И всё так же пьёт его по ночам. Говорят, она уже не только кровь пьёт. Она пьёт его годы. Он не стареет. Совсем. Выглядит на те же тридцать, что и пять лет назад. Только внутри... пустота. Будто он уже не человек, а оболочка, в которой теплится одно только чувство – любовь к ней.
Рваный допил водку, поставил кружку на ящик.
– Я спросил его однажды: «Не боишься, что однажды она выпьет тебя до дна?» А он засмеялся и говорит: «Рваный, ты не понимаешь. Дна нет. Потому что любовь – это бездна. И я лечу в неё счастливый. А давление... давление в норме. Это главное».
Старик поднялся, разминая затёкшие ноги.
– Вот такая байка, пацаны. Не знаю, страшная или нет. Но меня до сих пор пробирает, когда я вспоминаю его глаза. Счастливые. Пустые. И эти две крошечные точки на шее, которые никогда не заживают.
Он уже собрался уходить, но обернулся на прощание:
– Один знающий малый мне сказал, что эта упыриха – эксперимент яйцеголовых учёных. Их создали три или четыре, как идеальные машины для убийства. Чтобы они вражескую кровь, как воду лакали. Только опять всё пошло не так. Девки сами этих белохалатников выпили и сбежали. Ходят по Зоне и любовь крутят. Так что, Малыш, если встретишь когда-нибудь черноволосую красотку с раскосыми глазами и алыми губами... беги. Даже если она будет улыбаться тебе, как родному. Даже если покажется, что это любовь всей жизни. Беги, не оглядываясь. Потому что цена за такую любовь – не деньги и не артефакты. Цена – ты сам. И давление у тебя, может, и будет в норме. Но будет ли в норме душа – это ещё вопрос.
И Рваный исчез в темноте, оставив у костра притихших сталкеров. Каждый из них невольно потрогал свою шею. И каждый подумал о том, что любовь в Зоне – это, наверное, самая страшная аномалия из всех. Потому что от неё нет защиты. Ни брони, ни артефактов, ни таблеток.
Только душа. Пустая или полная. Смотря чем наполнишь.