В прихожей стояли чужие сапоги, детские ботинки, валялся самокат, а из кухни пахло жареной рыбой. Ирина чуть не выронила чемодан. Командировка была всего неделю, но за это время её двушка превратилась во что-то непонятное.
— Ирочка, ты уже приехала, — из комнаты выглянула мама с виноватым лицом. — Я тебе звонила, но ты не брала трубку.
— У меня телефон сел, я только в поезде зарядила, — Ирина переступила через чей-то рюкзак. — Мам, что здесь происходит?
Из большой комнаты выбежали двое детей, мальчик лет восьми и девочка помладше, и понеслись в кухню с криками «мама, тётя Ира приехала».
За детьми вышла Ксюша, двоюродная сестра, с которой Ирина виделась раз в три года на похоронах общих родственников. Ксюша была в Ирининой домашней футболке и с мокрыми волосами.
— Ир, прости, что так получилось, — Ксюша говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. — Дима меня выгнал, представляешь? С детьми, с вещами, прямо на улицу. Я маму твою набрала, она сказала, что ты в командировке и не будешь против, если мы пока тут перекантуемся.
Ирина посмотрела на мать. Та развела руками.
— Ксюшенька позвонила в слезах, куда ей деваться с малышами? Я и подумала, что ты поймёшь. Квартира большая, места всем хватит.
Квартира была не такая уж большая. Обычная двушка в панельке, которую Ирина десять лет назад получила в наследство от бабушки и с тех пор обживала в одиночестве. После развода с первым мужем она так и не вышла замуж повторно, детей не было, и в свои сорок семь лет привыкла к тишине и порядку.
— Мы ненадолго, — заверила Ксюша. — Только вещи перевезти, разобраться с ситуацией, а потом видно будет. Максимум неделя-две.
Ирина хотела сказать, что неплохо бы сначала спросить, но дети уже вертелись вокруг неё, мама смотрела с немой мольбой, а Ксюша выглядела такой измученной, что язык не повернулся.
— Ладно, разберёмся, — сказала Ирина и потащила чемодан в свою спальню.
Спальня, к счастью, осталась нетронутой. Но когда она заглянула в большую комнату, то обнаружила там надувной матрас, детские игрушки по всему полу и Ксюшины вещи на её любимом кресле.
Первую неделю Ирина терпела. Она понимала, что ситуация сложная, что Ксюша в стрессе, что детям нужна стабильность. Сама старалась приходить с работы попозже и уходить в свою комнату.
Но к концу второй недели начались нюансы.
— Ир, ты не могла бы телевизор после девяти не включать? — попросила Ксюша однажды вечером. — Дети засыпают, а у тебя стена тонкая, им слышно.
Ирина выключила телевизор. Она и так смотрела его редко, можно потерпеть.
На следующий день Ксюша заглянула на кухню, когда Ирина готовила ужин.
— Это с луком? Полина лук не ест категорически, её рвёт от запаха.
— Это моя еда, — мягко сказала Ирина. — Я для себя готовлю.
— Ну да, но запах-то по всей квартире, — Ксюша поморщилась. — Может, пока мы здесь, без лука как-нибудь? Ребёнок же страдает.
Ирина убрала лук в холодильник. Подумала, что скоро это закончится.
Через три недели она решила поговорить серьёзно.
— Ксюш, ты как с жильём? Нашла что-нибудь?
— Ищу, — Ксюша вздохнула. — Но ты же понимаешь, какие сейчас цены. Однушка в нашем районе тридцать тысяч в месяц, а мне ещё за садик платить, за продукты. Дима алименты не переводит, скотина.
— А что он говорит?
— Ничего не говорит. То есть говорит, чтобы я возвращалась, но я не буду унижаться. Он меня выгнал, а теперь я должна прибежать обратно?
— Подожди, — Ирина не поняла. — Он что, зовёт тебя назад?
— Ну зовёт, — Ксюша пожала плечами. — Каждый день пишет. Но я считаю, что он должен сам приехать, на коленях просить прощения. Я свою гордость имею.
Ирина промолчала. Она не совсем понимала, при чём тут гордость, если женщина с двумя детьми живёт у родственницы на птичьих правах, но лезть в чужую семью не хотела.
В начале второго месяца Ирина заметила странное. Её любимые духи, которые она берегла для особых случаев и которых оставалась почти полная бутылка, вдруг оказались на донышке. Она точно помнила, что пользовалась ими последний раз перед командировкой, брызнула пару раз перед совещанием.
— Ксюш, ты мои духи не брала случайно?
— Какие духи? — Ксюша сделала удивлённое лицо. — А, эти, в красном флаконе? Я думала, они общие. Они же в ванной стояли.
— Они стояли в моём шкафчике.
— Ну извини, я не знала, что нельзя. У нас в семье всегда всё общее было.
Ирина не стала развивать тему. Духи стоили семь тысяч, она копила на них три месяца, но доказывать что-то сейчас было глупо. Просто перенесла флакон в свою комнату.
Через неделю она достала свои демисезонные сапоги, которые убирала в кладовку на лето. Сапоги были разношены, хотя Ирина носила их всего один сезон. И каблук на одном слегка стёсан, чего раньше не было.
— Ксюш.
— М?
— Ты мои сапоги носила?
— Один раз, — Ксюша даже не стала отнекиваться. — Мне в магазин надо было, а свои промокли. Ир, ну чего ты, они же не порвались.
— Они разносились. У тебя нога больше моей.
— На полразмера всего. Не заметишь даже.
Ирина заметила. Сапоги теперь болтались, пришлось вкладывать стельки.
А потом пропала золотая цепочка. Не самая дорогая, но памятная, от бабушки осталась. Ирина держала её в шкатулке на туалетном столике, носила редко, но проверяла регулярно.
— Ксюш, ты цепочку не видела? Золотую, тонкую?
— Не видела, — быстро ответила Ксюша. — Может, сама куда-то положила?
— Я её никогда никуда не клала. Она всегда в шкатулке лежала.
— Ну значит потерялась. Полина могла взять поиграть, она любит блестящее.
— Полине семь лет. Она должна понимать, что чужое брать нельзя.
— Ир, я не знаю, где твоя цепочка. Может, ты сама её потеряла до нас ещё, а сейчас на нас сваливаешь?
Ирина замолчала. Она точно помнила, что видела цепочку в день отъезда в командировку. Но доказать ничего не могла, а обвинять ребёнка не хотела.
На семейном обеде у тёти Лены, маминой сестры, Ирина узнала интересное. Тётя Лена жила в другом конце города, и они виделись раз в месяц по выходным. В этот раз Ирина приехала одна, Ксюша осталась с детьми.
— Ирочка, а как ты там справляешься с постояльцами? — тётя Лена подлила ей компота.
— Нормально, — Ирина не хотела выносить сор из избы. — Скоро съедут.
— Да? А Ксюша жаловалась, что ты её держишь чуть ли не прислугой. Что холодно у тебя, неуютно, еда невкусная, и вообще ты к детям плохо относишься.
Ирина поперхнулась.
— Что?
— Ну да. Она маме твоей звонила, та мне пересказала. Говорит, у Ирины квартира как склеп, дети мёрзнут, есть нечего, она их своим луком травит.
— Каким луком?
— Я не знаю каким. Я просто передаю. Ксюша, видать, недовольна условиями.
Ирина молча доела обед. Всю дорогу домой она обдумывала услышанное. Получалось, что она пустила сестру с детьми бесплатно, терпит беспорядок, подстраивается под их режим, а та ещё и жалуется родственникам?
Дома она прошла мимо Ксюши молча. Закрылась в своей комнате и просидела там до ночи. Разговаривать не хотелось.
В середине ноября позвонила мама.
— Ирочка, ты Ксюшу не притесняешь?
— В смысле?
— Ну она говорит, что ты с ней холодно общаешься. Что даже не здороваешься иногда.
— Мам, она живёт у меня третий месяц бесплатно. Носит мою одежду. Пользуется моими вещами. А я её притесняю?
— Ну ей трудно, пойми. Муж выгнал, денег нет.
— Муж, между прочим, зовёт её обратно каждый день. Она сама не хочет.
— Откуда ты знаешь?
— Она сама говорила.
Мама помолчала.
— Ну может, у него условия хуже. Квартира меньше, район не тот.
— При чём тут это? Она с мужем хочет жить или нет?
— Ирочка, не горячись. Потерпи ещё немного, она устроится и съедет.
Ирина повесила трубку. Она не понимала, почему должна терпеть. Своя квартира, своя жизнь, а она ходит на цыпочках и чувствует себя виноватой за то, что хочет жить нормально.
В конце ноября случилось то, от чего Ирина по-настоящему разозлилась.
Она вернулась с работы и застала Ксюшу в приподнятом настроении.
— Ир, представляешь, я Артёма в школу записала. Прямо тут, на Советской, пять минут пешком. С первого сентября пойдёт.
— В какую школу?
— Ну в сорок седьмую, которая через дорогу. Там места есть, я сегодня ходила, документы отнесла.
Ирина села на стул.
— Ксюш. Какое первое сентября? Это же через девять месяцев.
— Ну да. Но записываться надо заранее, там очередь.
— А где вы жить-то будете через девять месяцев?
Ксюша пожала плечами.
— Ну тут, наверное. Ир, ну куда мне деваться? К Диме я не вернусь, снимать не на что. А здесь всё равно места много, чего квартире пустовать.
— Ксюш, — Ирина старалась говорить спокойно, но голос подрагивал. — Я тебя пустила на пару недель. Временно. Пока ты разберёшься с ситуацией.
— Ну вот я и разбираюсь. Артём в школу пойдёт, Полина в садик уже ходит тут рядом. Всё устаканивается.
— У меня. В моей квартире. Без моего согласия.
— А что такого? Тебе жалко, что ли? Ты одна живёшь, тебе две комнаты не нужны. А у меня дети, мне пространство нужно.
Ирина встала и вышла из кухни. Ей нужно было подумать.
Она думала три дня. Потом позвонила маме.
— Мам, я хочу, чтобы Ксюша съехала.
— Как съехала? Куда?
— К мужу. Он её зовёт.
— Ирочка, ну что ты говоришь. У него же однушка, там трое не поместятся.
— Это не моя проблема. Я её пустила временно, а она тут обустраивается как навсегда. Артёма в школу записала, представляешь?
— Ну и что? Школа хорошая, по прописке.
— По моей прописке. У неё своя есть, у мужа.
— Ирочка, ну нельзя же так. Это сестра всё-таки.
— Двоюродная. Мы с ней десять лет толком не общались.
— Кровь-то одна. Как ты её на улицу выгонишь, с детьми?
— Не на улицу. К мужу.
Мама вздохнула.
— Ну смотри сама. Но я этого не одобряю.
Ирина положила трубку и пошла разговаривать с Ксюшей.
— Ксюш, нам надо поговорить.
— О чём? — Ксюша сидела на диване с телефоном.
— О том, что тебе пора съезжать.
— В смысле?
— В прямом. Я даю тебе время до конца декабря. Это месяц. Найди жильё или вернись к мужу.
Ксюша отложила телефон.
— Ира, ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Ты меня выгоняешь? Перед Новым годом? С двумя детьми?
— Я не выгоняю. Я прошу освободить мою квартиру. Ту, в которой я живу одна и в которую тебя никто не приглашал.
— Как это не приглашал? Мама твоя ключи дала.
— Мама не имела права давать ключи от моей квартиры. Это моя собственность.
Ксюша вскочила.
— Ты что, совсем? Я три месяца тут живу, дети привыкли, в садик-школу записались, и теперь ты нас пинком под зад?
— Ксюш, у тебя есть муж, который тебя ждёт. Есть своя квартира. Езжай домой.
— У него однушка, ты понимаешь? Одна комната на троих. А тут двушка, и ты одна.
— Это моя двушка.
— Тебе что, места жалко? Жадина? Сама без семьи осталась, так и другим не даёшь нормально жить?
Ирина выдохнула.
— Ксюш, я не хочу ругаться. До конца декабря. Потом я вызываю участкового.
— Ты меня участковым пугаешь? Да кто ты такая вообще?
— Хозяйка этой квартиры.
Ксюша развернулась и ушла в комнату. Хлопнула дверью так, что задребезжало стекло.
Следующие две недели были адом. Ксюша демонстративно не разговаривала с Ириной. Дети, видимо проинструктированные, тоже обходили её стороной и смотрели испуганно.
Однажды вечером Ирина услышала, как Ксюша разговаривает по телефону в комнате.
— Она нас выгоняет, представляешь? Перед праздниками. Говорит, что это её квартира и мы ей мешаем. А у Димки однушка, там вообще жить невозможно. Я же не могу детей в такие условия везти.
Потом Ирина услышала детский плач и голос Ксюши:
— Тётя Ира нас не любит. Она хочет, чтобы мы ушли. Но мы найдём другое место, не плачьте.
Артём подошёл к Ирине на следующий день.
— Тётя Ира, правда, что вы нас не любите?
— Артём, — Ирина присела, чтобы быть с ним вровень. — Я вас не выгоняю на улицу. У вас есть папа, есть квартира. Вам просто нужно вернуться домой.
— Мама говорит, что папа плохой и мы туда не поедем.
— Это твоя мама так решила. А папа вас любит и ждёт.
— Нет, папа плохой, — упрямо повторил мальчик и ушёл.
Ирина чувствовала себя злодейкой. Хотя понимала, что не сделала ничего плохого. Она просто хотела жить в своей квартире спокойно.
В середине декабря позвонил Дима, муж Ксюши. Откуда он взял номер, Ирина не знала.
— Ирина? Здравствуйте. Я Дмитрий, муж Ксении.
— Здравствуйте.
— Я хотел извиниться. Ксюша мне сказала, что вы её просите съехать, и что она у вас три месяца живёт. Я не знал, что так всё затянулось.
— То есть как не знали?
— Она мне говорила, что у подруги ночует. Я думал, у мамы своей или у сестры родной. Не знал, что она к дальним родственникам поехала.
— А почему вы её выгнали, если не секрет?
Дима помолчал.
— Я её не выгонял. Мы поругались из-за денег. Я сказал, что не куплю ей новую шубу, потому что машину надо чинить. Она психанула, собрала вещи и ушла. Я думал, переждёт у мамы и вернётся. А она, оказывается, к вам.
— Ясно.
— Ирина, я вас очень прошу. Скажите ей, чтобы вернулась. Я её каждый день зову, а она не хочет. Говорит, что у вас лучше.
— Я уже сказала. До конца декабря она должна съехать.
— Спасибо вам. Правда. Я детей не видел три месяца почти. Только по видеосвязи.
После этого разговора Ирина пошла к Ксюше.
— Ксюш, я только что с Димой говорила.
— С кем?
— С твоим мужем.
— Он тебе звонил? — Ксюша побледнела.
— Да. И рассказал интересное. Оказывается, он тебя не выгонял. Вы поругались из-за шубы.
— Это он так говорит. А на самом деле он меня унизил, при всех сказал, что я транжира.
— При каких всех?
— Ну мы в магазине были.
— Ксюш, — Ирина говорила медленно. — Ты сама ушла. Сама. А мне сказала, что он тебя с детьми на улицу выгнал.
— Какая разница, как именно всё было.
— Большая. Ты меня обманула. И три месяца живёшь здесь, хотя могла вернуться домой в любой момент.
— Я не хочу к нему. У него однушка.
— А здесь двушка, но не твоя.
Ксюша молчала.
— До конца декабря, — повторила Ирина. — Потом я меняю замки.
Двадцать восьмого декабря Ксюша начала собирать вещи. Делала это демонстративно, со вздохами, швыряла сумки. Дети ходили мрачные.
— Полина, собирай игрушки, мы уезжаем к папе, — командовала Ксюша.
— Я не хочу к папе, — хныкала девочка. — Я хочу тут.
— Тётя Ира нас не хочет. Едем к папе, у него хоть маленькая квартира, зато своя.
Ирина слушала молча. Она уже устала объяснять.
Тридцатого декабря приехал Дима на машине. Загрузил вещи, детей, молча кивнул Ирине. Ксюша вышла последней.
— Надеюсь, тебе будет хорошо одной в твоей драгоценной квартире, — сказала она на пороге. — Одинокая женщина, даже кошки нет. Сиди тут со своими тапками.
— Всего хорошего, Ксюш.
— Да иди ты.
Дверь хлопнула.
Ирина постояла в тишине. Потом прошла по квартире. На полу разводы от детских ботинок. На кухне грязная посуда. В большой комнате сдутый матрас и какие-то бумажки.
Она начала убирать. Протёрла полы, вымыла посуду, вынесла мусор. Открыла шкаф — её зимняя куртка висела криво, будто снимали и вешали обратно как попало.
В шкатулке цепочки по-прежнему не было.
Вечером позвонила мама.
— Ирочка, как ты могла?
— Что могла, мам?
— Выгнать сестру с детьми перед Новым годом. Ксюша вся в слезах, говорит, что ты её унизила.
— Мам, она три месяца жила у меня бесплатно. Врала, что муж её выгнал. Носила мои вещи. Цепочка бабушкина пропала.
— Какая цепочка?
— Золотая. Тонкая.
— Ну это ты не докажешь. Может, сама потеряла.
— Мам.
— Что?
— Она записала Артёма в школу рядом с моим домом. На следующий год. Она вообще не собиралась съезжать.
Мама помолчала.
— Ну и что. Вам что, вместе тесно было?
— Мне тесно. Это моя квартира. Я хочу жить одна.
— Эгоистка ты, Ирочка. Я тебя не так воспитывала.
Ирина положила трубку.
Посидела на кухне. Тихо было непривычно. Три месяца кто-то постоянно шумел, бегал, плакал, смеялся, громко разговаривал. А теперь тишина.
Хорошая тишина.
На следующий день, тридцать первого, позвонила тётя Лена.
— Ирочка, слышала уже.
— Что слышала?
— Что Ксюша вернулась к мужу. Дети счастливы, у Димы собака, оказывается, есть, они с ней носятся.
— Ну и хорошо.
— Ксюша, правда, злая на тебя. Говорит, опозорила перед всей роднёй.
— Я её не позорила. Я попросила освободить мою квартиру.
— Ну да, ну да. Слушай, а правда, что она твою цепочку взяла?
— Не знаю. Но цепочка пропала, когда они жили.
— А Ксюша говорит, ты сама куда-то дела и на неё свалила.
— Тёть Лен, я не хочу это обсуждать.
— Ладно. С наступающим тебя.
— И тебя.
Первого января в дверь позвонили. На пороге мама с пакетом.
— Ирочка, с Новым годом.
— Мам, ты же вчера сказала, что я эгоистка.
— Сказала. И сейчас так думаю. Но ты моя дочь.
Мама прошла на кухню, выложила контейнеры. Салат, холодец, ещё что-то.
— Я подумала, ты небось ничего не готовила.
— Не готовила.
— Вот. Поешь.
Сидели молча. Мама пила чай, Ирина ковыряла салат.
— Знаешь, — сказала мама. — Я всё-таки думаю, что ты погорячилась. Но Ксюша тоже хороша. Могла бы правду сказать, что сама от мужа ушла.
— Могла бы.
— И цепочку могла не брать. Если брала.
— Если.
Мама вздохнула.
— Ладно. Живи как знаешь. Квартира твоя.
Допила чай и засобиралась.
— С праздником, Ирочка.
— И тебя, мам.
Дверь закрылась.
Ирина убрала контейнеры в холодильник. Постояла посреди кухни.
Тихо. Чисто. Никаких чужих вещей в прихожей, никого в её футболке.
Достала телефон, нашла номер слесаря. Праздники, конечно, но можно записаться.
— Здравствуйте. Я бы хотела замки поменять.
Третьего января, сказали.
Положила телефон. Достала из шкафа стельки для сапог. Потом подумала и выбросила. И сапоги выбросила тоже. Купит новые. Которые никто не будет разнашивать.
Цепочку было жалко. Но не сапоги, не духи и не цепочку — жалко было тех трёх месяцев, когда она чувствовала себя виноватой в собственном доме.
Где-то на краю сознания сидело мамино «эгоистка». Но это было мелочью по сравнению с тишиной.
Ирина включила телевизор. Было девять вечера. Можно смотреть что угодно и когда угодно.
Переключила на концерт, прибавила звук и пошла на кухню резать лук.