— Ты передержала мясо ровно на семь минут, — произнёс Олег, не повышая голоса, но с той особой, скрипучей интонацией, от которой у любого нормального человека сводило скулы. — Я же просил тебя купить таймер. Это простое устройство, Марина. Две кнопки. Старт и стоп. Но, видимо, для твоего гуманитарного склада ума даже такая техника — это высшая математика.
Он аккуратно, с хирургической точностью отрезал кусок куриной грудки, насадил его на вилку и поднял к глазам, словно рассматривал под микроскопом редкую, но неприятную бактерию. Мясо действительно выглядело суховатым, волокна расслаивались, но это был обычный ужин, а не дегустация в мишленовском ресторане.
Марина сидела напротив. Она не опустила глаза в тарелку, как делала это раньше, виновато ковыряя гарнир. В этот раз она смотрела прямо на мужа. В её взгляде было что-то новое — пустое, стеклянное спокойствие, которое Олег, занятый изучением курицы, пока не заметил.
— Я не забыла про таймер, Олег, — спокойно ответила она, отправляя в рот ложку салата. — Я просто не посчитала нужным его включать. Мне нравится такая прожарка.
Вилка в руке Олега замерла. Он медленно опустил прибор на тарелку. Звякнул фарфор, и этот звук в тишине кухни показался оглушительным выстрелом. Он посмотрел на жену так, словно она вдруг заговорила на суахили.
— Тебе нравится? — переспросил он, растягивая слова. — Марина, давай будем честными. У тебя нет вкуса. Ни в еде, ни в одежде, ни в жизни. Ты ешь то, что приготовила, не потому что это вкусно, а потому что у тебя не хватило мозгов сделать нормально. Не надо выдавать свою некомпетентность за личные предпочтения. Это выглядит жалко.
Он отодвинул тарелку брезгливым движением пальцев, словно боялся испачкаться. Олег всегда ел так, будто делал одолжение продуктам, позволяя им попасть в свой организм. Ему было сорок два, он держал себя в форме, но эта форма была какой-то высушенной, жилистой, злой. Каждая мышца на его теле казалась натянутой струной, готовой лопнуть и хлестнуть любого, кто окажется рядом.
— Кстати, о вкусе, — продолжил он, видя, что жена не спешит извиняться и бежать переделывать ужин. — Я видел, ты сегодня опять надела то зеленое платье. Я же тебе говорил, Марина, выброси его. Оно тебя старит лет на десять. Ты в нём похожа на уставшую библиотекаршу, у которой из радостей в жизни только пыль на книжных полках. Зачем ты позоришь меня перед соседями? Люди смотрят и думают, что я не могу обеспечить жену нормальной одеждой.
Марина сделала глоток воды. Вода была прохладной и чистой, она смывала горечь, которая подступала к горлу. Но это была не горечь обиды. Это было отвращение. Раньше каждое такое замечание Олега оставляло на ней невидимый синяк. Она бежала к зеркалу, искала морщины, садилась на диеты, меняла гардероб, пытаясь угодить его взыскательному взгляду. Сегодня же его слова пролетали мимо, не задевая. Они были просто шумом. Как жужжание старого холодильника.
— Платье удобное, — ровно сказала она. — И мне плевать, что думают соседи. И что думаешь ты, честно говоря, тоже.
Олег прищурился. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса неподдельного удивления, смешанного с раздражением. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Это была его любимая поза — поза судьи, который готовится зачитать приговор особо глупому подсудимому.
— Плевать? — тихо переспросил он. — Вот как мы заговорили. Значит, я тут распинаюсь, пытаюсь сделать из тебя человека, подтянуть до своего уровня, а тебе плевать? Марина, ты посмотри на себя. Кто ты без меня? Ноль. Пустое место. Я тебя подобрал, когда ты была никем, отмыл, дал тебе статус, крышу над головой. А ты сидишь тут и огрызаешься, как дворняга, которую пустили на диван.
Он наклонился вперед, его глаза буравили её лицо, ища привычные признаки страха: дрожащие губы, влажный блеск в глазах, суетливые движения рук. Но Марина сидела неподвижно. Её руки спокойно лежали на столешнице, пальцы не теребили салфетку. Она даже жевала размеренно, словно наслаждаясь каждым кусочком той самой «пересушенной» курицы.
— Ты не отмыл меня, Олег, — сказала она, проглотив пищу. — Ты меня стёр. Ты годами стирал меня ластиком, пока от меня почти ничего не осталось. Но знаешь, в чём твоя ошибка? Ты стёр не всё.
Олег фыркнул. Этот звук был полон пренебрежения. Он не воспринимал её слова всерьез. Для него это был просто очередной каприз, гормональный сбой, пмс — что угодно, но не осознанная позиция. Он был уверен, что контролирует каждый квадратный сантиметр этой кухни и каждое нейронное соединение в мозгу своей жены.
— Ой, давай без этой дешевой драмы, — махнул он рукой. — «Стёр», «ластик»... Ты перечитала своих женских романов? Лучше бы занялась саморазвитием. Я тебе скидывал ссылку на курсы по английскому. Ты открывала? Нет. Конечно, нет. Тебе проще сидеть в своём болоте и жалеть себя. У тебя мозг атрофируется, Марина. Скоро ты разучишься связывать два слова, если уже не разучилась. Ты становишься скучной. Пресной. Как эта курица.
Он снова ткнул вилкой в мясо, демонстрируя своё отвращение.
— Я, между прочим, сегодня встретил Лену, жену партнера, — продолжил он, меняя тактику ударов. — Вот женщина. Ухоженная, подтянутая, всегда есть о чём поговорить. Глаза горят. А ты? Приходишь домой и тухнешь. С тобой даже выйти в люди стыдно. Ты тянешь меня вниз, Марина. Ты — балласт.
Марина наконец положила вилку. Звук металла о фаянс был тихим, но окончательным. Она подняла салфетку, промокнула губы и посмотрела на мужа с той странной, пугающей полуулыбкой, которую Олег никогда раньше у неё не видел.
— Балласт, говоришь? — переспросила она. — Тяжело, наверное, тащить такой груз? Спина не болит?
Олег нахмурился. Он почувствовал, что разговор уходит куда-то не туда. Привычный сценарий «учитель — нерадивая ученица» ломался на глазах. Вместо того чтобы оправдываться и обещать исправиться, Марина вела себя так, будто знала какой-то секрет. И это знание делало её неуязвимой для его яда.
— Не паясничай, — рявкнул он. — Я говорю о серьезных вещах. О нашем будущем. Если ты не начнешь меняться, я не знаю, надолго ли меня хватит. Мое терпение не безгранично, Марина. Я мужчина, у меня есть потребности. В том числе интеллектуальные и эстетические. А ты сейчас не удовлетворяешь ни одной.
— Потребности, — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала сталь. — Хорошо, что мы заговорили о потребностях, Олег. Потому что мои потребности тоже изменились. И ты удивишься, насколько сильно.
— Твои потребности? — Олег отложил салфетку, аккуратно расправив её уголок, словно этот жест мог вернуть мир в привычное, упорядоченное русло. — Марина, давай не будем обманывать самих себя. Твои потребности ограничиваются набором примитивных инстинктов: поспать, поесть и купить очередную тряпку на распродаже, чтобы хоть как-то заполнить внутреннюю пустоту. Ты же даже книгу до конца дочитать не можешь. Помнишь, я давал тебе ту биографию Черчилля? Ты застряла на третьей главе. Потому что там думать надо, анализировать, а у тебя мозг работает по траектории инфузории-туфельки.
Он говорил это с таким спокойным, профессорским видом, что со стороны могло показаться, будто он объясняет неразумному ребенку теорему Пифагора. Но в его глазах, обычно холодных и колючих, начало проступать раздражение. Олег не любил, когда вещи лежали не на своих местах. А Марина сейчас явно «лежала» не там. Она должна была уже оправдываться, судорожно убирать со стола или, на худой конец, молча глотать слёзы, признавая его интеллектуальное превосходство.
Вместо этого она вдруг издала странный звук. Это был смех. Но не тот звонкий, заискивающий смешок, которым она обычно пыталась сгладить углы во время его проповедей. Это был сухой, трескучий звук, похожий на то, как ломаются сухие ветки в лесу. Марина смеялась, глядя ему прямо в переносицу, и в этом смехе не было ни капли веселья — только жуткая, ледяная ирония.
— Ты чего? — Олег дернулся, словно его ударили током. — У тебя истерика? Я же говорил, тебе нужно проверить щитовидку. Гормоны скачут, вот ты и ведешь себя как дура. Прекрати этот цирк. Это выглядит отвратительно. Рот у тебя кривится, морщины вокруг глаз… Ты сейчас похожа на безумную старуху.
Марина резко оборвала смех. Тишина, повисшая на кухне, была плотной, вязкой. Гудение холодильника казалось ревом турбины. Она подалась вперед, опираясь локтями о стол, и Олег впервые заметил, что её плечи расправлены. Не ссутулены под тяжестью его критики, а расправлены широко и свободно.
— Знаешь, Олег, я ведь действительно верила тебе, — тихо сказала она. Голос её был ровным, без привычных дрожащих ноток. — Десять лет я смотрела на себя твоими глазами. И видела там уродливое, тупое ничтожество. Я боялась лишний раз рот открыть, чтобы не сказать глупость. Я боялась купить платье, которое тебе не понравится. Я дышать боялась неправильно, чтобы не нарушить твою драгоценную гармонию.
— И правильно боялась, — перебил он, пытаясь вернуть контроль над разговором. — Без моего контроля ты бы скатилась на дно. Ты посмотри на своих подруг — разведенки с прицепами, глупые курицы. Я держал тебя в тонусе. Я лепил из тебя человека.
— Ты не лепил, — Марина покачала головой, и этот жест был полон снисходительности, которая ужалила Олега сильнее оскорбления. — Ты просто отрезал от меня куски. Живые куски. Ты упивался своей властью, Олег. Тебе нужно было чувствовать себя великаном, а для этого рядом должен быть кто-то, кого можно втоптать в грязь. Ты ведь сам по себе — маленький. Мелочный, злобный и очень неуверенный в себе мальчик, который боится, что кто-то заметит его несостоятельность.
Олег почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было неслыханно. Его собственность, его «проект», его жена смела анализировать его? Смела ставить диагнозы?
— Ты заговариваешься, — процедил он сквозь зубы. — Видимо, твоя деградация пошла быстрее, чем я думал. Ты несешь бред. Кто тебе вбил в голову эту чушь? Начиталась дешевых психологов в интернете?
— Нет, не в интернете, — Марина взяла бокал с водой, повертела его в руках, разглядывая блики света на стекле. — Просто мне показали, как можно жить иначе. Оказывается, Олег, можно разговаривать, а не читать нотации. Можно смеяться вместе, а не быть объектом насмешек. Можно быть желанной, даже если мясо пересушено, а на платье есть складка.
Олег замер. Внутри у него всё похолодело. Это был тот самый сигнал тревоги, который он подсознательно ждал, но боялся услышать. Запахло чужим присутствием. В стерильном мире его нарциссизма появилась трещина, через которую сквозил чужой ветер.
— Кто — «показали»? — его голос упал до зловещего шепота. — О ком ты говоришь? Ты с кем-то обсуждаешь нашу семью? Выносишь сор из избы? Ты хоть понимаешь, как это унизительно — жаловаться посторонним на мужа, который тебя обеспечивает?
— Я не жалуюсь, — Марина поставила бокал на стол с глухим стуком. — Я сравниваю. И сравнение, Олег, уничтожает тебя. Ты думал, что ты — единственный мужчина на земле, царь и бог. А выяснилось, что ты просто душный, токсичный старик, даже если тебе всего сорок. Ты высасываешь жизнь. А есть люди, которые её дают.
Олег вскочил со стула. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Он навис над столом, упираясь в столешницу побелевшими костяшками пальцев. Его лицо пошло красными пятнами, жилка на виске забилась в бешеном ритме. Он привык, что Марина пугается его гнева, сжимается, просит прощения. Но она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на него с пугающим, почти исследовательским интересом.
— Ты сейчас замолчишь, — прошипел он. — Ты закроешь свой рот и пойдешь в спальню. И будешь сидеть там, пока не поймешь, что ты натворила. Ты, неблагодарная тварь, смеешь меня с кем-то сравнивать? Да кто на тебя посмотрит? Кому ты нужна со своим целлюлитом, со своей пустой головой?
— Ему, — просто ответила Марина.
Это слово повисло в воздухе, как топор. Оно было коротким, но в нём было столько веса, что Олег на секунду потерял дар речи.
— Кому — ему? — переспросил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его идеально выстроенная реальность рушилась. — У тебя что, появился хахаль? Ты? Ты нашла себе какого-то неудачника, который готов подобрать объедки с моего стола?
Марина медленно поднялась. Теперь они стояли друг напротив друга, разделенные только столом с остывшим ужином.
— Неудачника? — она улыбнулась, и эта улыбка была страшнее её смеха. — О нет, Олег. Он совсем не неудачник. И он не подбирает объедки. Он берет то, что ты выбросил, отмывает от твоей грязи и видит то, что ты был слишком слеп, чтобы заметить. И у него есть имя. Его зовут Виктор.
Олег моргнул. Имя прозвучало чужеродно и конкретно. Это был не абстрактный «кто-то», это был реальный человек. Враг. Вор, который проник в его владения.
— Виктор? — повторил Олег, пробуя имя на вкус, как протухшее молоко. — И кто этот твой Виктор? Сантехник? Таксист? Кому еще могла понадобиться такая, как ты?
— Он мужчина, — отрезала Марина. — Настоящий. Живой. И он ждет меня. Прямо сейчас.
Олег рассмеялся. Это был короткий, лающий звук, в котором не было ничего человеческого — только скрежет ржавого механизма, пытающегося перемолоть попавший в него камень. Он упёрся руками в край стола, наклонившись к Марине так низко, что она почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с кисловатым душком перевариваемой желчи.
— Ждёт? — переспросил он, кривя губы. — Твой Виктор ждёт? А он знает, что у тебя варикоз на левой ноге? Он видел тот шрам от аппендицита, который ты вечно прячешь под высокими плавками? Марина, очнись. Ты — товар с истекающим сроком годности. Я живу с тобой по привычке, из жалости, потому что мы столько лет вместе. А этот твой... Виктор... Ему просто нужна бесплатная домработница или дырка на пару раз. Как только он увидит тебя настоящую — без макияжа, утром, с твоими отёками — он сбежит. Поверь мне, я мужчина, я знаю, как мы думаем.
Марина смотрела на него, и впервые за двенадцать лет брака видела не грозного судью, а напуганного, стареющего человека, который отчаянно цепляется за иллюзию собственного величия. Его слова, раньше жалившие как осы, теперь падали на пол мёртвыми мухами.
— Он видел, — тихо произнесла она. — Он видел всё, Олег. И шрам, и вены, и мои утренние отёки. И знаешь что? Он целовал этот шрам. Он гладил мои ноги, когда они гудели от усталости после твоих бесконечных приёмов гостей. Он не искал во мне изъяны, чтобы ткнуть носом. Он искал меня.
Лицо Олега посерело. Кожа на скулах натянулась так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Он отшатнулся от стола, словно Марина его ударила. Картинка в его голове — послушная, серая мышь, которая никому не нужна — рассыпалась на пиксели. Вместо неё перед ним стояла женщина, которая посмела быть счастливой без его разрешения.
— Ты... — он задохнулся, хватая ртом воздух. — Ты спала с ним? Пока я работал, пока я обеспечивал тебя, ты таскалась по чужим койкам? Ты, грязная, дешёвая...
— Не смей, — Марина перебила его, и её голос вдруг набрал силу, заполнив собой всю кухню. Она встала в полный рост, и Олегу на секунду показалось, что она стала выше. — Не смей говорить о грязи. Грязь — это то, что ты лил мне в уши каждый день. Грязь — это твои бесконечные придирки к каждой пылинке, к каждой калории в моей тарелке. Ты превратил нашу жизнь в стерильный ад, Олег. А с ним... с ним я впервые почувствовала, что я живая. Что я женщина, а не функция мультиварки.
Олег схватил со стола стакан с водой и швырнул его в раковину. Звон разбитого стекла резанул по ушам, но Марина даже не вздрогнула. Осколки разлетелись по нержавейке, сверкая в свете галогеновых ламп.
— Ты никто! — заорал он, брызгая слюной. В его глазах плескалось безумие уязвленного нарцисса. — Ты ничтожество! Я сделал тебя! Я! Без меня ты сдохнешь под забором! Этот Виктор выкинет тебя через неделю, и ты приползешь ко мне на коленях! Ты будешь умолять меня пустить тебя обратно, но я даже дверь не открою! Слышишь? Ты сгниешь в одиночестве!
Его крик был похож на вой раненого зверя. Он пытался задавить её децибелами, уничтожить морально, растоптать, чтобы она снова стала маленькой и удобной. Но пружина, которую он сжимал годами, распрямилась. Марина почувствовала, как внутри неё поднимается горячая, обжигающая волна истерики — не той, слабой и плаксивой, а яростной, очищающей, как лесной пожар.
Она шагнула к нему, глядя прямо в его расширенные от бешенства зрачки. Её трясло, руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но она больше не могла молчать. Слова рвались наружу, ломая плотины приличий и страха.
— Ты годами внушал мне, что я никому не нужна! А Виктор считает меня богиней! Я спала с ним последние полгода и теперь ухожу к нему насовсем! А ты можешь и дальше жить, как тебе нравится, только один, потому что никакая женщина не сможет с тобой построить семью, потому что ты всё уничтожаешь! — кричала в истерике жена мужу.
Её голос сорвался на визг, но в этом визге была правда. Страшная, голая правда, от которой нельзя было спрятаться за красивыми фразами о «саморазвитии» и «высоких стандартах».
Олег замер. Его рот был приоткрыт, грудь ходила ходуном. Слова о том, что другой мужчина считает её богиней, ударили его сильнее, чем любая пощёчина. Это было не просто предательство. Это было крушение его религии, где он был единственным божеством. Он вдруг осознал, что последние полгода, пока он критиковал её суп и цвет помады, кто-то другой шептал ей слова любви. Кто-то другой касался того тела, которое он считал своей собственностью, и находил его прекрасным.
— Богиней? — прохрипел он, и его лицо исказилось в жуткой гримасе, где ненависть смешалась с брезгливостью. — Эту обвисшую задницу? Эту пустую голову? Богиней? Да он извращенец, Марина. Или слепой идиот.
— Он мужчина, который умеет любить, — выдохнула Марина, чувствуя, как слёзы ярости подступают к горлу, но не давая им пролиться. — А ты — просто энергетический вампир. Ты мёртв внутри, Олег. И ты хотел, чтобы я тоже умерла. Но я выжила.
Она развернулась и пошла в коридор, где в углу, за шкафом, уже стояла собранная спортивная сумка. Она готовилась к этому дню. Она боялась его, но Виктор научил её, что страх — это не повод оставаться в клетке.
Олег стоял посреди кухни, окруженный осколками стекла и запахом остывшей курицы. В его голове шумело. Мир, который он так тщательно выстраивал, где он был центром вселенной, рухнул. И виновата в этом была она. Эта неблагодарная, глупая женщина, которая посмела сравнить его с кем-то другим и выбрать не его. Ярость, тёмная и густая, затопила его сознание. Он не мог позволить ей уйти вот так — с поднятой головой, победительницей. Он должен был оставить последнее слово за собой. Любой ценой.
Олег не помнил, как преодолел расстояние от кухни до прихожей. В ушах стоял гул, похожий на шум крови, пробивающейся сквозь сузившиеся сосуды. Единственная мысль, которая пульсировала в его воспаленном мозгу, была простой и страшной: она не имеет права. Вещь не может встать и уйти. Вещь не может иметь мнение. Вещь не может решать, где ей быть счастливой.
Марина уже накинула пальто. Её руки слегка дрожали, когда она пыталась попасть собачкой молнии в замок, но в движениях была механическая, неотвратимая решимость. Она не оглядывалась. Она знала, что он там, за спиной. Она чувствовала его тяжёлое, сиплое дыхание, пропитанное ненавистью.
— Стой! — рявкнул он, хватая её за плечо. Пальцы впились в ткань пальто, сминая шерсть, добираясь до живого тела. — Я не закончил! Ты думаешь, ты можешь просто так открыть дверь и выйти из моей жизни? После всего, что я в тебя вложил?
Он рванул её на себя, разворачивая лицом. Марина не сопротивлялась рывку, но её тело было напряжено, как струна. Она не отвела взгляд. В её глазах не было того ужаса, которым он питался годами. Там было что-то, что испугало его больше любого крика — там было презрение. Холодное, спокойное презрение взрослого человека к буйному, невоспитанному ребёнку.
— Убери руки, Олег, — сказала она тихо. Это не была просьба. Это был приказ.
Этот тон стал последней каплей. Олег замахнулся. Это было рефлекторное движение, рождённое бессилием и желанием вернуть контроль. Ладонь с сухим, хлестким звуком врезалась в её щеку. Голова Марины мотнулась в сторону, волосы упали на лицо.
В коридоре повисла тишина, тяжелая и душная, как перед грозой. Олег застыл, глядя на свою руку. Он никогда её не бил. Он уничтожал её словами, взглядами, молчанием, но физическое насилие всегда казалось ему уделом маргиналов. Сейчас же он переступил черту, и пути назад не было. Он ждал слёз. Ждал, что она сползёт по стене, закроет лицо руками и начнет скулить, просить прощения, умолять не делать этого снова.
Но Марина медленно повернула голову обратно. На её щеке расцветало красное пятно, но глаза оставались сухими. Она провела языком по внутренней стороне губы, проверяя, нет ли крови, и вдруг усмехнулась.
— Спасибо, — произнесла она.
Олег отшатнулся, словно это он получил удар.
— Что? — выдохнул он. — Ты больная?
— Спасибо, Олег, — повторила она тверже. — Ты только что сделал то, чего мне не хватало. Ты поставил точку. Я всё думала, может, я преувеличиваю? Может, ты действительно просто сложный человек, который желает мне добра? Но теперь я вижу. Ты не сложный. Ты просто слабый. Ты ударил, потому что у тебя кончились слова. Потому что твой «интеллект», которым ты так кичишься, оказался пшиком перед правдой.
Она наклонилась, подняла с пола сумку и перекинула ремень через плечо. Её движения были плавными, лишенными суеты. Она больше не была жертвой. Удар, который должен был сломать её, парадоксальным образом собрал её заново, превратив в монолит.
— Ты жалок, — бросила она ему в лицо, и это слово ударило больнее пощечины. — Виктор был прав. Ты боишься. Ты до смерти боишься остаться один, потому что наедине с собой ты увидишь пустоту. И знаешь что? Теперь ты с ней останешься. Наслаждайся.
Олег хотел что-то крикнуть, хотел ударить снова, хотел разбить её голову о стену, чтобы стереть это выражение превосходства, но его тело сковал паралич. Он смотрел, как она берется за ручку двери. Как поворачивается замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел в голову.
— И не пытайся меня искать, — сказала Марина, уже стоя на пороге. — Той Марины, которую ты знал, больше нет. Ты убил её сегодня на кухне.
Дверь захлопнулась.
Олег остался стоять в полумраке прихожей. Он слышал, как цокают её каблуки по кафелю лестничной площадки. Слышал, как гудит, вызываемый ею, лифт. Слышал, как открылись и закрылись двери кабины, увозя её вниз, прочь из его идеально выстроенного мира.
Он медленно сполз спиной по стене, пока не сел на пол. Его рука всё ещё горела от удара. В квартире было тихо. Идеально, стерильно тихо. Никто не гремел посудой, никто не шаркал тапочками, никто не раздражал своим «неправильным» дыханием.
Он поднял глаза и увидел своё отражение в большом зеркале шкафа-купе. Оттуда на него смотрел стареющий, помятый мужчина с безумными глазами и красными пятнами на шее. Король в пустом королевстве.
— Дура, — прошептал он в пустоту, пытаясь вернуть привычную уверенность. — Какая же она дура. Она вернётся. Куда она денется...
Но голос его прозвучал жалко и неубедительно, утонув в вязкой тишине квартиры. Он знал, что лжет. Он чувствовал запах её духов, который всё ещё висел в воздухе, но он уже выветривался, уступая место запаху одиночества — холодному, затхлому запаху, который теперь станет его единственным спутником. На столе в кухне остывала недоеденная, «неправильная» курица, которую больше некому было критиковать…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ