Говорят, что на чужом несчастье своего не построишь. А что делать, если твоего собственного счастья отродясь не было? Мы с ним воровали минуты в дешевых съемных квартирах, пока дома нас ждали те, кому мы поклялись в вечной верности. Мы думали, что эта тайна будет жить вечно. Но за любую кражу у судьбы рано или поздно приходится платить. И счет, который нам выставили, оказался неподъемным.
***
Я молча вытирала кровь с разбитой губы мужа, пока он пьяно мычал что-то нечленораздельное, и думала только об одном.
Через три часа у меня свидание с другим мужчиной в чужой квартире, и мне нужно успеть отмыть с себя запах этого брака.
— Машка... ты меня не уважаешь, — заплетающимся языком выдал Вадим, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд. — Я для вас с дочерью жилы рву, а ты смотришь... как на говно.
— Ты не жилы рвешь, Вадик, ты диван продавливаешь, — холодно ответила я, бросая окровавленное полотенце в раковину. — Ложись спать. Алиса скоро из школы придет.
Вадим был моей главной жизненной ошибкой. Двенадцать лет назад я выскочила за него, польстившись на красивые ухаживания и статус «перспективного бизнесмена».
Тогда мне, двадцатидвухлетней девчонке с окраины, казалось, что я вытянула счастливый билет.
А бизнесмен оказался обычным игроманом, который спустил в трубу сначала мамину квартиру, а потом и все мои иллюзии.
Я тянула на себе всю семью. Моя небольшая сеть зоомагазинов давала стабильный доход, который муж исправно тянул на свои «новые стартапы».
— Ты не понимаешь, Мань! Крипта — это будущее! Дай триста тысяч, я через месяц тебе миллион верну! — орал он каждый раз.
— Я тебе больше ни копейки не дам! Хватит! Иди работать руками, раз головой не умеешь! — кричала я в ответ, срывая голос.
Я бы давно развелась, если бы не дочь. Алиса обожала отца. Вадим умел быть «праздничным папой»: покупал на мои же деньги огромных медведей, водил в кино, разрешал есть чипсы.
Для нее он был супергероем, а я — вечно злой, уставшей грымзой с калькулятором в руках.
Я задыхалась в этом браке. Каждый день был похож на предыдущий, пока в моем магазине не появился он.
Роман. Тридцать девять лет, хирург-ветеринар. Он пришел забирать партию спецкормов для своей клиники.
Наши взгляды встретились над кассовым аппаратом, и меня словно ударило током. Это была не искра. Это был оголенный провод, брошенный в лужу бензина.
— Вы всегда так сурово смотрите на клиентов, Мария? — с легкой полуулыбкой спросил он, читая мое имя на бейдже.
— Только на тех, кто задерживает очередь, — огрызнулась я, хотя очереди не было.
— Тогда я должен загладить свою вину. Кофе? За углом отличная кофейня.
И я, правильная, замужняя, уставшая Маша, вдруг ответила:
— Только если вы платите.
***
Мы пили кофе, и я не могла оторвать взгляд от его рук. Сильные, спокойные руки хирурга.
Я узнала, что он женат. И внутри меня что-то болезненно сжалось. Ну конечно, такие мужчины не бывают свободными.
— У меня жена, Маш. И я не буду тебе врать, — Роман смотрел мне прямо в глаза, помешивая остывший эспрессо. — Ее зовут Лера.
— Я тоже замужем. Так что мы квиты, — я попыталась усмехнуться, но губы дрожали.
— Лера была балериной. Пять лет назад она попала в аварию. Повреждение позвоночника, инвалидная коляска. А потом началась тяжелейшая клиническая депрессия.
Я перестала дышать. Мои проблемы с мужем-неудачником вдруг показались такой мелочью.
— Я ее больше не люблю, как женщину, — тихо, но твердо продолжил Рома. — Я для нее сиделка, врач, костыль. Я никогда ее не брошу, потому что без меня она просто шагнет в окно. Она уже пыталась.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — мой голос сорвался на шепот.
— Потому что я хочу тебя. До одури. Но я никогда не смогу стать твоим официальным мужем. Я могу предложить тебе только статус любовницы.
От его прямолинейности перехватило дыхание. Он не обещал золотых гор. Он не вешал лапшу на уши.
— Знаешь, что самое страшное, Ром? — я нервно скомкала салфетку. — Меня это устраивает.
Он протянул руку через стол и накрыл мои ледяные пальцы своей горячей ладонью. В этот момент я поняла, что пропала окончательно.
Мы сняли крошечную однушку на окраине города. Это был наш тайный бункер, наше убежище от реального мира, полного долгов, инвалидных колясок и обязанностей.
Я врала мужу про инвентаризации и задержки товара. Рома врал сиделке, что у него сложные ночные операции.
— Я чувствую себя последней дрянью, — плакала я, уткнувшись в его плечо после нашей первой близости.
— Почему? Потому что впервые за десять лет позволила себе быть счастливой? — он целовал мои мокрые щеки.
— Потому что я предаю свою семью! Какая же я мать...
— Ты прекрасная мать, Машка. Но ты еще и женщина. Живая. Дышащая. И я не дам тебе задохнуться.
***
Наши встречи были редкими — два-три раза в неделю по паре часов. Но именно эти часы заставляли меня просыпаться по утрам.
Я порхала по дому. Вадим, заметив мои изменения, решил, что это всё ради него.
— Мань, ты так похорошела, — он попытался обнять меня на кухне, обдав запахом вчерашнего перегара. — Может, замутим сегодня вечером... романтику?
— Убери руки, Вадим, — меня передернуло от отвращения. — Какая романтика? Ты за квартиру три месяца не платил!
— Опять ты за свои бабки! — взвился он, мгновенно меняя тон. — Стерва меркантильная! Да кому ты нужна со своим характером, кроме меня!
Я только усмехалась про себя. Знал бы ты, кому я нужна.
Двойная жизнь засасывала. Я стала профессиональной лгуньей. Научилась стирать сообщения на телефоне, принимать душ с особым гелем, чтобы муж не унюхал чужой парфюм.
Иногда Рома вырывался на целые сутки. Мы уезжали в загородные пансионаты, снимали домик в лесу.
Там мы не говорили о наших семьях. Там мы были просто Рома и Маша. Мы готовили ужин вместе, пили вино, смеялись так, что болели животы.
— А помнишь, как ты на меня посмотрел в тот первый день? — спрашивала я, лежа на его груди у камина.
— Я подумал: «Какая злая, красивая женщина. Надо бы ее спасти», — смеялся он, перебирая мои волосы.
Но реальность всегда стучалась в дверь с ноги.
Его телефон звонил посреди ночи, и я видела, как каменеет его лицо.
— Да, Нина Сергеевна. Что значит «отказывается есть»? Дайте ей таблетки. Я скоро буду.
— Лере хуже? — с тоской спрашивала я, наблюдая, как он торопливо застегивает рубашку.
— Очередной срыв. Прости, родная. Я должен ехать, — он целовал меня в макушку, и в его глазах стояла такая боль, что я не смела его удерживать.
Я оставалась в холодной постели одна, понимая, что никогда не смогу назвать этого мужчину своим до конца.
***
Эта двойная жизнь длилась почти четыре года. Мы привыкли жить на пороховой бочке, думая, что фитиль никогда не догорит.
Я очерствела к Вадиму окончательно. Его пьянки и долги шли фоном, как белый шум. Я просто давала ему денег на пиво, лишь бы он не трогал меня и не лез в мою жизнь.
Но однажды я совершила роковую ошибку. Я забыла свой второй, «тайный» телефон в бардачке машины.
Вадим, которому срочно понадобились деньги на очередную «верную ставку», решил порыться в моей машине в поисках заначки. И нашел телефон без пароля.
Я была на работе, когда в магазин ворвался мой муж. Глаза бешеные, лицо красное, в руках — мой старенький айфон.
— Ах ты ж тварь! — заорал он на весь торговый зал, швыряя телефон в витрину с кормами. — Шлюха подзаборная!
— Вадим, заткнись! Выйди вон! — я побелела от ужаса, видя, как шарахаются покупатели.
— С ветеринаром спариваешься?! Пока я дома с ребенком сижу?! — он схватил меня за грудки, тряся так, что у меня клацнули зубы.
— Ты с бутылкой сидишь, а не с ребенком! — завизжала я, отталкивая его изо всех сил. — Да, я сплю с ним! И я счастлива! Слышишь? Счастлива!
Его лицо исказила страшная гримаса. Он замахнулся и ударил меня наотмашь по лицу. Я отлетела к стеллажам, сбивая банки с консервами.
— Я тебя урою, сука. И его урою, — прошипел Вадим, разворачиваясь.
Он выскочил на улицу. Я видела в окно, как он, шатаясь от ярости и выпитого с утра алкоголя, садится в мою машину.
— Вадим, стой! Ты пьян! — я выбежала на крыльцо, размазывая кровь по щеке.
Но он ударил по газам, с визгом покрышек вылетая на оживленный проспект. Я осела на ступеньки, предчувствуя надвигающуюся катастрофу.
***
Звонок раздался через час. Номер был незнакомый.
— Мария Викторовна? Это капитан Соколов, ДПС. Ваш муж попал в серьезную аварию на объездной. Выезд на встречку, лобовое с грузовиком.
— Он... он жив? — мир перед глазами начал пульсировать и сужаться в черную точку.
— В реанимации. Состояние критическое. Срочно приезжайте в Первую городскую.
Я не помню, как доехала до больницы. Помню только запах хлорки, мигающие лампы дневного света и дикий, утробный вой свекрови в коридоре.
— Это ты его довела! Убийца! Шалава! — бросилась она на меня с кулаками, как только я вышла из лифта.
Санитарам пришлось оттаскивать ее от меня. Я просто стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела в одну точку.
К вечеру вышел хирург. Снял шапочку, тяжело вздохнул.
— Жить будет. Но радоваться рано. Тяжелейшая черепно-мозговая травма и перелом шейного отдела позвоночника. Он парализован. Ниже шеи чувствительности нет.
— И... какие прогнозы? — прошептала я одними губами.
— Никаких. Он останется глубоким инвалидом на всю жизнь. Ему потребуется круглосуточный уход, сиделки, реабилитация. Крепитесь, Мария Викторовна. Ваша жизнь теперь полностью изменится.
В ушах звенело. Это я. Это я во всем виновата. Если бы я не изменяла... Если бы не кричала на него... Он бы не сел в ту машину.
Через три дня меня пустили в палату. Вадим лежал в трубках, бледный, как мел. Он не мог повернуть голову, только скосил на меня глаза.
В них не было ни ярости, ни злости. Только животный, первобытный страх.
— Маш... — прохрипел он еле слышно из-за трубки в горле. — Не бросай меня. Умоляю. Я знаю, я дерьмо. Но я же сгнию тут без тебя. Прости меня за все.
Мои слезы капали на его неподвижную, холодную руку. Я гладила его по лицу и понимала, что моя жизнь закончилась в тот самый момент, когда его машина влетела в грузовик.
***
Следующие два месяца были адом. Больницы, врачи, взятки, поиски реабилитационных центров. Я продала один из магазинов, чтобы оплатить Вадиму специальную кровать и круглосуточных сиделок.
Роман помогал. Он подключал свои связи в медицинской сфере, доставал редкие препараты, договаривался с лучшими неврологами.
Но мы почти не разговаривали. Между нами выросла огромная, бетонная стена из моей вины.
Вадим вернулся домой. Теперь наша квартира превратилась в больничную палату.
Алиса плакала ночами, пугаясь стонов отца. Я спала по три часа, мотаясь между работой, домом и переодеванием памперсов взрослому мужчине.
Однажды вечером Рома позвонил и сказал:
— Спустись во двор. Я в машине.
Я вышла в старом спортивном костюме, с синяками от недосыпа под глазами. Села на пассажирское сиденье и просто закрыла лицо руками.
Рома обнял меня. Так крепко, словно хотел впечатать в себя.
— Машка, послушай меня внимательно, — его голос дрожал. — Лере стало совсем плохо. Начались галлюцинации и приступы агрессии. Она опасна для себя.
Я подняла на него заплаканные глаза. Он осунулся, постарел лет на десять за эти месяцы.
— Я нашел клинику в Швейцарии. Там уникальные методики для таких больных. Мне предложили место хирурга в их исследовательском центре, чтобы я мог быть рядом с ней.
— Ты уезжаешь? — внутри все заледенело.
— Мы уезжаем всей семьей. Я продаю бизнес здесь. У нас просто нет другого выхода, если я хочу спасти остатки ее рассудка, — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Поехали со мной. Поехали с нами, Маш. Забери дочь. Я все устрою.
— Рома... ты с ума сошел? — я горько усмехнулась, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. — Куда я поеду? А Вадим?
— Сдай его в хороший интернат! Оставь его матери! Он сам разрушил свою жизнь!
— Нет, Рома. Это я ее разрушила, — я отстранилась от него. — Он узнал про нас. Из-за этого напился и сел за руль. Я убила его. И я не могу его бросить. У меня нет на это морального права.
***
В машине повисла тяжелая, удушающая тишина. Только дворники монотонно смахивали моросящий дождь с лобового стекла.
— Значит, это конец, — тихо сказал Рома, глядя прямо перед собой. — Мы приносим себя в жертву тем, кого больше не любим.
— Мы не приносим в жертву, Ром. Мы просто платим по счетам. Мы оба знаем, что такое долг, — я взяла его за руку и прижалась к ней губами в последний раз. Запоминая запах, тепло, фактуру кожи.
— Я никогда не смогу тебя забыть, — его голос сорвался. Впервые за все время я увидела, как по щеке этого сильного мужчины скатилась слеза. — Я буду искать тебя в толпе каждый день своей проклятой жизни.
— Не ищи, Родной. Пожалуйста, не ищи. Дай мне силы просто выжить.
Я вышла из машины под холодный осенний дождь. Я не оборачивалась, пока не зашла в подъезд, хотя спиной чувствовала его взгляд.
Когда я поднялась в квартиру, меня встретил специфический запах лекарств и пролежней.
— Маш... это ты? — донесся из комнаты жалобный голос Вадима. — Дай попить... пожалуйста.
— Иду, Вадик. Иду, — я натянула на лицо спокойную маску и пошла на кухню за стаканом воды.
Жизнь потекла своим чередом. Рома улетел в Швейцарию. Вадим остался прикованным к кровати.
Я исправно веду бизнес, варю супы, оплачиваю сиделок и улыбаюсь дочери, которая радуется, что "папа теперь всегда дома". Никто не знает, что внутри меня — выжженное поле, покрытое пеплом.
Иногда, стоя на балконе с сигаретой, я смотрю на самолеты в ночном небе. Я знаю, что сделала правильный выбор. Выбор по совести. Выбор человека, который взял на себя ответственность.
Но почему же тогда от этой правильности так невыносимо, до животного воя, хочется сдохнуть?
Маша и Рома выбрали долг, добровольно похоронив себя заживо рядом с нелюбимыми людьми. Но разве это благородство, если в итоге несчастными остались все четверо? Не является ли такое «правильное» решение просто высшей формой трусости — страхом стать «плохими» и позволить себе счастье на руинах чужой жизни?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»