— Четвертого не трогай, — баба Поля, санитарка с сорокалетним стажем, хрустнула тугим крахмальным халатом. — К девчонкам подходи, подгузники меняй, воду давай. А к этому — ни-ни. Привыкнет, разнежится, ты через неделю уйдешь — и что нам с ним делать? Слушать, как он стены голосом выносит? Нет уж. У нас тут конвейер, рук на всех не хватит.
Оксана промолчала. Она была здесь волонтером всего пару дней, но уже поняла: местный персонал делит мир на «жильцов» и «прохожих». В отделении для отказников пахло не столько медициной, сколько каким-то выморочным холодом, который не брало ни одно отопление.
Она подошла к боксу №4. Пацан, месяца три. Прозрачная кожа, казенная распашонка с кривым штампом «Детская больница №2». Но пугало другое. Он не плакал.
Обычно младенцы в отделении орут так, что закладывает уши — требуют еды, сухости, просто внимания. А этот лежал и смотрел в одну точку на потолке. Губы его едва заметно шевелились, он словно вел бесконечный, беззвучный спор с пустотой. Оксана знала этот взгляд. Она сама так смотрела в небо через зарешеченное окно интерната двадцать лет назад, пока не поняла: небо не отвечает.
— Игорешкой записали, — баба Поля вынырнула из коридорного сумрака. — Мамаша — первокурсница, из общежития. Написала отказ еще до того, как пуповину перерезали. Сказала: «Мне карьеру строить надо». Будто он — лишняя деталь в её чертежах.
Малыш вдруг повернул голову. Посмотрел на Оксану. Не с надеждой — просто зафиксировал движение. И в эту секунду Оксана поняла: он молчит не от кротости. Он молчит, потому что выучил главный закон этого места: звать бесполезно. К тебе не придут.
— Поля, у него жар, — Оксана коснулась крошечной ладошки. Кожа обжигала.
— Да ладно, зубы лезут, — отмахнулась санитарка. — Или перегрелся. Некогда мне, Оксан. Там в соседнем крыле двойняшки раскапризничались, иди лучше к ним.
Оксана сделала шаг к выходу, но остановилась. В ушах звенел этот беззвучный крик из четвертого бокса. Она обернулась. Игорек всё так же смотрел в потолок.
«Привыкнет — и что?» — пронеслось в голове.
— А то, — прошептала Оксана.
Она подошла и решительно просунула руки под маленькое, горячее тельце. Подняла. Малыш на мгновение окаменел, словно ожидая удара, а потом… он не заплакал. Он просто обмяк. Словно все те силы, которые он тратил на то, чтобы не ждать, разом кончились.
— Ну всё, парень, — Оксана прижала его к себе. — Теперь мы в одной лодке.
Ночь прошла в тумане. У Игорька взлетела температура. Дежурный врач, издерганный мужик в мятом халате, констатировал острую инфекцию и велел изолировать.
— Вы волонтер? Вот и сидите, раз такая жалостливая, — бросил он. — У меня два тяжелых в реанимации, мне некогда у кроватки дежурить.
Оксана сидела на жестком табурете, прижимая к себе сверток. Поила из ложечки, обтирала прохладной водой, шептала что-то про лес, про большие деревья, про то, что мир — это не только белые стены. Мальчик затихал, только когда слышал ритм её сердца. Стоило положить его на простыню — начиналась мелкая, паническая дрожь.
Утром в палату ввалилась «свита». Дама в соболях, пахнущая так, будто она разбила флакон духов о порог больницы, и заведующий, который семенил за ней, подобострастно кивая.
— Вот, Маргарита Львовна, здесь у нас изолятор, — ворковал он.
Дама брезгливо оглядела тумбочку. Её взгляд остановился на Оксане.
— А это кто? Сиделка? Почему она без маски? — голос у «соболей» был как скрежет металла по стеклу. — Вы в курсе, что мой Жорик лежит в люксе? Если этот… этот социальный элемент заразит моего сына, я из вас всю душу вытрясу.
Оксана медленно подняла голову. У неё за плечами была ночь без сна и целая жизнь в системе, где выживает тот, кто умеет кусаться.
— Женщина, покиньте бокс. Здесь больной ребенок, — спокойно сказала она.
— Что?! — дама аж поперхнулась. — Да вы знаете, кто мой муж? Мы всё оборудование сюда купили! Николай Петрович, уберите эту девицу!
Заведующий засуетился:
— Оксан, ты что себе позволяешь? Извинись перед Маргаритой Львовной!
— Я не буду извиняться за то, что защищаю человека, у которого нет адвокатов, — Оксана встала, прижимая Игорька плотнее. Малыш проснулся и, почувствовав чужую агрессию, вдруг… закричал. Впервые. Это был настоящий, громкий, требовательный крик.
— Посмотрите, он орет! — взвизгнула дама. — Он пугает меня! Уберите его в подвал, он мешает моему сыну выздоравливать!
— Он не мешает, — раздался спокойный голос из коридора.
В дверях стоял мужчина. Высокий, с глубокими морщинами у глаз. Он посмотрел на Оксану, потом на жену.
— Рита, замолчи. Тебе не идет эта истерика.
— Вадим! Она мне нахамила! И этот… этот ребенок…
— Ребенок болен, — отрезал муж. — А ты ведешь себя как на рынке. Иди к Жорику.
Когда «соболи» скрылись, мужчина подошел к Оксане.
— Простите её. Она привыкла, что мир вращается вокруг нашего сына. Вы его мама?
— Нет. Я никто. Просто волонтер.
— Значит, мать — вы, — он грустно улыбнулся. — Потому что «никто» так детей не защищает.
Через неделю Игорек пошел на поправку. А Оксану вызвали в администрацию. Она шла, ожидая худшего — увольнения, запрета на посещения.
— Слушай, — заведующий прятал глаза в бумагах. — Тут такое дело. Тот мужчина, Вадим… Он оплатил Игорьку полное обследование в частном центре. И попросил опеку поторопиться.
Оксана почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что это значит?
— Это значит, что у Игорька есть семья. Моя давняя знакомая, Лидия Николаевна, хозяйка сети оранжерей, давно искала… Она вчера приехала, увидела вас с ним в окно. И сказала, что если ты согласишься помогать на первых порах, она заберет его хоть сегодня.
Оксана вышла в коридор, прислонилась к стене. Мимо пробежала баба Поля, на ходу бросила:
— Чего стоишь? Четвертый проснулся. Иди, привыкнет же… — Она осеклась и вдруг тепло улыбнулась. — Иди, Оксан. Пусть привыкает. Теперь можно.
Оксана зашла в палату. Игорек больше не смотрел в потолок. Он возился, сучил ножками и, завидев её, издал радостный звук. Она взяла его на руки и поняла: то небо, которое молчало двадцать лет, наконец-то ответило.