Телефон зазвонил в три часа четыре минуты. Андрей Павлович знал точно — посмотрел на часы автоматически, как всегда при ночных звонках, многолетняя привычка.
— Андрей Павлович, извините. Дежурная бригада просит вас приехать. Поступил пациент, состояние тяжёлое, Коростелёв говорит, что нужны вы.
Коростелёв был хорошим ординатором. Если он просил — значит, действительно нужно.
— Еду, — сказал Андрей Павлович и встал.
Жена не проснулась. За двадцать два года она привыкла к таким звонкам не меньше него — просто перестала реагировать, только иногда утром спрашивала, как всё прошло. Андрей Павлович оделся в темноте, нашёл ключи и вышел.
Ночью город был другим. Пустые улицы, редкие фонари, ни одной машины на перекрёстке. Он ехал быстро, но без лихачества — в этом тоже была привычка: не гнать, не нервничать раньше времени, беречь голову для того, что ждёт впереди.
В приёмном покое его встретил Коростелёв — молодой, но уже с той особенной усталостью в глазах, которая появляется у врачей после нескольких лет дежурств.
— Хорошо, что приехали. Мужчина, предположительно около шестидесяти. Острый живот, перитонит, давление падает. Но там ещё кое-что.
— Что именно?
— Зайдите сами. Я не могу объяснить так, чтобы было понятно.
Это было необычно. Коростелёв умел объяснять чётко и по делу — такому специально учишь, и у него получалось. Андрей Павлович прошёл в смотровую.
Пациент лежал на каталке. Немолодой, крупный, с серым лицом и тяжёлым дыханием. Андрей Павлович подошёл ближе, взглянул на него и остановился.
Он смотрел секунды три, не больше. Потом отвёл взгляд, посмотрел в карту, снова на пациента.
Это был Виктор. Виктор Громов. Его отец.
Они не виделись одиннадцать лет.
— Андрей Павлович? — тихо позвал Коростелёв.
— Всё нормально, — сказал он ровно. — Что по анализам?
Коростелёв протянул распечатку. Андрей Павлович смотрел в цифры и заставлял себя думать только о них — лейкоциты, давление, картина по узи. Всё говорило об одном: операция немедленно, каждый час на счету.
— Готовьте операционную, — сказал он. — Я буду через десять минут.
Он вышел в коридор и встал у окна. За стеклом был больничный двор — пустой, слабо освещённый. Постоял минуту. Потом достал телефон и набрал номер заведующего отделением — Кравцова Михаила Семёновича, который жил недалеко от больницы и в экстренных случаях приезжал.
— Миша, извини. Мне нужен второй хирург на операцию.
— Что за случай?
— Перитонит, состояние нестабильное. Но есть ещё обстоятельство. Пациент — мой отец.
Долгая пауза.
— Ты можешь оперировать?
— Могу. Но хочу, чтобы ты был рядом. На случай если я скажу тебе взять скальпель.
— Еду, — сказал Кравцов без лишних слов.
Пока готовилась операционная, пока везли отца, Андрей Павлович стоял у раковины и мыл руки — дольше, чем нужно, просто чтобы занять себя. Коростелёв зашёл следом.
— Андрей Павлович, там женщина в коридоре. Говорит, что жена пациента. Хочет поговорить с врачом.
— Скажи, что я выйду после операции.
— Она очень взволнована.
— После операции.
Коростелёв вышел. Андрей Павлович смотрел на воду, текущую по рукам, и думал о том, что одиннадцать лет назад, когда они разговаривали в последний раз, отец сказал ему, что он плохой сын, что поставил карьеру выше семьи, что такие люди не заслуживают уважения. Разговор был долгим и жёстким, и закончился хлопнувшей дверью. Андрей Павлович тогда решил, что не будет первым, кто потянется навстречу. Отец, видимо, решил так же. Одиннадцать лет — большой срок, чтобы убедиться, что оба умеют держать слово.
Он вошёл в операционную.
Операция длилась почти три часа. Кравцов стоял рядом, помогал, но скальпель Андрей Павлович не передавал — работал сам, методично, спокойно, так, как умел только тогда, когда полностью сосредотачивался. В такие моменты всё лишнее уходило — не потому что не важно, а потому что просто не помещается рядом с тем, что происходит на столе.
Когда закончили и отца увезли в реанимацию, Кравцов снял перчатки и посмотрел на него.
— Хорошая работа.
— Посмотрим. Ближайшие сутки покажут.
— Ты в порядке?
— Да.
Кравцов кивнул — без лишних слов, за что Андрей Павлович был ему благодарен.
В коридоре его ждала женщина — лет пятидесяти пяти, незнакомая. Значит, за эти одиннадцать лет отец снова женился. Она встала, когда увидела его, сжала руки перед собой.
— Вы оперировали Виктора Громова?
— Да. Я Андрей Павлович Громов.
Она смотрела на него секунду, потом поняла.
— Вы его сын.
— Да.
— Он... как он?
— Перенёс операцию. Сейчас в реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное. Ближайшие сутки решающие.
Женщина прикрыла рот ладонью. Плечи у неё чуть опустились — не от горя, а от того, как опускаются плечи, когда напряжение немного отпускает.
— Меня зовут Галина, — сказала она. — Мы с Виктором вместе восемь лет.
— Понятно.
— Он говорил о вас.
Андрей Павлович не ответил.
— Не надо ничего, — сказала она быстро. — Просто чтобы вы знали. Он говорил.
Он кивнул.
— Вас проводят, где можно подождать. Как только будут новости — сообщат.
Он прошёл вординаторскую, сел и налил себе чаю из термоса, который кто-то оставил на столе. Коростелёв зашёл следом, сел напротив, помолчал.
— Андрей Павлович, я не знал. Когда звонил вам.
— Ты и не мог знать. Всё правильно сделал.
— Если бы знал — всё равно позвонил бы. Больше некому было.
— Я понимаю. Я не в претензии.
Коростелёв смотрел на него с тем выражением, когда хочется что-то сказать, но не знаешь как.
— Говори, — разрешил Андрей Павлович.
— Вы хорошо держались. Я наблюдал. Со стороны было не видно ничего.
— Для этого и нужен опыт.
— Не только опыт, наверное.
Андрей Павлович отпил чай.
— Коростелёв, иди проверь пациента в шестой палате. У него ночью температура поднималась.
— Уже проверил. Тридцать семь и два, назначение выполнено.
— Тогда иди отдыхать, пока есть время.
Ординатор вышел. Андрей Павлович сидел один в тихой ординаторской и смотрел в кружку. За окном начинало светать — едва заметно, только небо чуть меняло цвет с чёрного на тёмно-синее.
Он думал о том, что нужно позвонить матери. Они с отцом развелись давно, мать жила в другом городе у сестры, но всё равно — она должна знать. Потом подумал, что сначала надо дождаться утренних показателей, а потом уже звонить, чтобы было что сказать конкретно, а не пугать среди ночи.
В реанимацию его пустили утром. Отец лежал подключённый к аппаратам, с трубками, бледный — но дышал ровно, показатели шли в нужную сторону. Андрей Павлович посмотрел на монитор, потом на отца.
Виктор Громов был старым. Это было первое, что бросилось в глаза. Андрей Павлович помнил его другим — крупным, громким, с тяжёлым взглядом. Сейчас перед ним лежал немолодой больной человек, и это было странно совмещать с тем образом, который держался в памяти одиннадцать лет.
— Андрей Павлович, — тихо окликнула медсестра. — Он в сознании. Периодически открывает глаза.
Он кивнул и вышел.
В коридоре его ждала Галина — она, видимо, не уходила всю ночь, сидела на стуле у стены.
— Можно к нему? — спросила она.
— Пока нет. Состояние улучшается, но реанимация есть реанимация. К вечеру, если динамика сохранится, переведём.
— Спасибо вам.
— Я делал свою работу.
— Нет, — сказала она. — Не только работу. Вы могли отказаться. Передать другому врачу.
— Другого не было.
— Был. Кравцов приехал. Вы сами его вызвали.
Андрей Павлович посмотрел на неё.
— Вы наблюдательная.
— Я всю ночь сидела и смотрела на людей, которые туда-сюда ходили. Есть время наблюдать.
Он помолчал.
— Галина, я не знаю, что он вам рассказывал про меня. Но между нами было много всего. Я оперировал его не потому что простил или забыл. Просто другого варианта не было.
— Я понимаю.
— Хочу, чтобы это было честно.
— Это честно, — сказала она. — И всё равно спасибо.
Он уехал домой в половине девятого. Жена была на кухне, пила кофе, смотрела в телефон. Подняла взгляд.
— Как всё прошло?
— Успешно.
— Садись, налью.
Он сел. Она поставила перед ним кружку и вернулась на своё место.
— Это был папа, — сказал Андрей Павлович.
Жена опустила телефон.
— Что?
— Пациент. Это оказался отец.
Она смотрела на него.
— Андрей...
— Всё нормально. Операция прошла хорошо. Он будет жить.
— Ты оперировал его сам?
— Да.
— Господи. — Она встала, подошла, положила руку ему на плечо. — Как ты?
— Устал. Но это обычная усталость.
— Ты позвонишь ему? Когда поправится?
Андрей Павлович обхватил кружку обеими руками. Кофе был горячий, это было хорошо.
— Не знаю, — сказал он.
Жена молчала рядом и не торопила с ответом. Она умела так — быть рядом и не давить. За это он её любил, наверное, больше всего.
Отец пошёл на поправку. На третьи сутки его перевели в палату, ещё через несколько дней он уже сидел. Андрей Павлович заходил на обходы — как лечащий врач, коротко, по делу. Отец смотрел на него всякий раз одинаково — молча, с каким-то выражением, которое Андрей Павлович не сразу научился читать. Потом понял — это было что-то похожее на растерянность. Виктор Громов не умел быть растерянным, и это на его лице выглядело непривычно.
Однажды, когда Андрей Павлович уже собирался выйти после обхода, отец сказал:
— Подожди.
Он остановился.
— Я знал, кто меня оперировал, — сказал отец. — Мне сказали после.
— Понятно.
— Ты мог отказаться.
— Некому было передать.
— Мог всё равно.
— Отец, — сказал Андрей Павлович. — Ты идёшь на поправку. Это главное сейчас.
— Я хочу сказать кое-что.
— Потом. Когда выпишешься и наберёшься сил.
— Я пытался найти тебя, — сказал Виктор Громов. — Года три назад. Не нашёл духу позвонить.
Андрей Павлович стоял у двери и молчал.
— Я был неправ тогда, — добавил отец. — По многому.
— Я слышу.
— Это всё, что ты скажешь?
— Сейчас — да. Ты устал, тебе нельзя волноваться. Поговорим, когда выпишешься.
Отец кивнул и откинулся на подушку. Андрей Павлович вышел в коридор.
Коростелёв стоял у поста и листал карты. Поднял взгляд.
— Как он?
— Хорошая динамика. Через неделю можно выписывать.
— Андрей Павлович, — позвал Коростелёв, когда он уже шёл по коридору.
— Что?
— Я рад, что позвонил вам тогда. Правильно сделал?
Андрей Павлович остановился и подумал секунду.
— Правильно, — сказал он.
И пошёл дальше.