Взгляните на автопортрет «За туалетом». Молодая женщина с расчёской в руке улыбается зрителю так, будто впереди у неё целая жизнь и сплошное счастье. Третьяковская галерея купила эту картину сразу, едва увидев.
Шёл 1910 год, художнице на тот момент было двадцать пять. Через девять лет она потеряет мужа, а через четырнадцать уедет из России «на пару месяцев» и не вернётся никогда.
Женщина на портрете всё так же улыбалась, и улыбается до сих пор, ничего не зная о том, что случится дальше.
Харьков, март 1919 года...
В трёх комнатах съёмной квартиры на Конторской улице, дом 25, теснились шестеро. Зинаида, её мать Екатерина Николаевна и четверо детей. Старшему, Жене, было тринадцать, младшей, Кате, пять. Мужа, инженера-путейца Бориса Серебрякова, не было дома уже несколько месяцев. Он уехал искать работу то ли в Оренбург, то ли в Москву, и в том году мало кто знал, куда несёт его судьба.
А потом Борис вернулся. Зинаида кинулась встречать и отшатнулась. Муж был болен. В военном эшелоне, в котором он добирался до Харькова, свирепствовал сыпной тиф (в те годы эпидемия охватила всю Россию). Борис не выздоровел. В марте 1919 года Зинаида осталась одна с четырьмя детьми. Ей было тридцать четыре года.
«Какой отчаянный, тяжёлый год!» - напишет она брату.
До конца жизни, а прожила Зинаида Евгеньевна ещё сорок восемь лет, она больше не вышла замуж ни разу.
Веселого во всем этом мало, но прежде чем рассказывать о том, как жизнь покатилась под откос, стоит вспомнить, откуда она катилась.
Дядя Зинаиды, художник Александр Бенуа, которого она с детства она звала дядей Шурой, как-то заметил про своих родственников Лансере, что тем даже стараться не нужно, их талант передаётся вместе с молоком.
Шутка была, конечно, но за ней стояла чистая правда.
Дедушка по материнской линии, Николай Леонтьевич Бенуа, четверть века прослужил главным архитектором Петергофа, он возводил конюшни и вокзал, перестраивал фонтаны и каскады, облагораживал всё, к чему прикасался.
Отец, скульптор Евгений Лансере, лепил бронзовых коней и всадников, которые до сих пор стоят в музеях.
Мать, Екатерина Николаевна (в девичестве Бенуа), занималась графикой.
Старший брат Зинаиды стал живописцем, младший пошёл в архитекторы.
Даже двоюродный племянник, Питер Устинов, впоследствии прославился как актёр и писатель (но это уже английская ветвь).
Родилась Зинаида 10 декабря 1884 года в имении Нескучное, на стыке Курской и Харьковской губерний. Места были тихие, кругом поля, луга и речка Муромка.
Отца она почти не знала, он умер, когда ей шёл второй год, и овдовевшая Екатерина Николаевна увезла детей в Петербург, поближе к родне. Однако каждое лето семья непременно возвращалась назад, в деревню.
Именно в Нескучном Зинаида начала рисовать. Много позже, уже из эмиграции, она напишет искусствоведу Климову, что южная природа и деревенский уклад «волновали и восхищали», и что жила она тогда «в каком-то чаду энтузиазма». Так оно, судя по всему, и было.
По другую сторону Муромки располагалась усадьба Серебряковых. Тётка Зинаиды (родная сестра покойного отца) была замужем за хозяином этой усадьбы, так что двоюродные братья и сёстры росли бок о бок: вместе бегали по полям, вместе пачкали акварелью альбомы, вместе разыгрывали домашние спектакли.
Зина и Борис сблизились ещё в отрочестве и с годами не разлюбили друг друга.
Загвоздка обнаружилась, когда дело дошло до венчания.
Во-первых, жених и невеста были двоюродные брат и сестра.
Во-вторых, Лансере с Бенуа исповедовали католицизм (в их жилах бродила французская кровь - далёкий предок бежал в Россию от Великой революции), а Серебряковы были православными.
Ни та, ни другая церковь подобных браков не благословляла.
Борис ездил к белгородскому архиерею, мял в руках фуражку, объяснял, что они с Зиной любят друг друга с детства. Архиерей качал головой.
Потом были поездки в Харьков, новые прошения, нервные ожидания. В конце концов разрешение выбили.
Девятого сентября 1905 года молодых обвенчали в маленькой усадебной церкви. Невесте было без трёх месяцев двадцать один.
Скажу читателю прямо, что следующие двенадцать лет оказались лучшими в жизни Серебряковой. После свадьбы молодожёны укатили в Париж, Зинаида ходила в академию Гран-Шомьер, Борис слушал лекции в Высшей школе мостов и дорог. Потом вернулись домой, и началась та размеренная усадебная жизнь, которую она потом до старости вспоминала как рай. Родились четверо детей - Женя в 1906-м, Шура годом позже, девочки Тата и Катя в 1912-м и 1913-м, - работа, тишина.
А потом была зима 1909 года, когда Борис уехал в очередную командировку по Сибири, и молодая мать, скучая по мужу, села перед зеркалом и написала свой автопортрет, тот, с расчёской и улыбкой.
Когда картину показали на петербургской выставке Союза русских художников, случилось неожиданное. Дядя Шура пришёл в восторг и расхваливал племянницу направо и налево, называя портрет «самой радостной вещью» на выставке. Валентин Серов, увидев автопортрет, обмолвился в письме, что вещь «очень милая и свежая».
А Совет Третьяковской галереи, не дожидаясь закрытия экспозиции, забрал картину к себе.
Двадцать пять лет, и ты уже в Третьяковке, а потом ещё выше.
Совет Академии художеств выдвинул Серебрякову на звание академика, и она стала одной из первых женщин, удостоившихся такой чести. Присвоить, правда, не успели, всё смёл семнадцатый год.
Октябрьский переворот застал Серебряковых в Нескучном. Поначалу ни Зинаида, ни Борис не впадали в панику, потому что перемены казались временной бурей, после которой жизнь вернётся в русло.
Она не вернулась.
Старый конюх Прохор, стянув картуз, явился к дому под вечер.
— Зинаида Евгеньевна, уезжайте, - сказал он, не глядя в глаза. - Нынче ночью придут. Кто, не знаю, но если останетесь, добром не кончится.
Дочь художницы Екатерина через много лет подтвердила это. Крестьяне действительно предупредили семью заранее и даже снабдили несколькими мешками зерна и моркови.
Семья бежала в Змиёв, потом в Харьков. Борис уехал искать заработок. В ноябре 1919 года имение сожгли. Нескучное, где Зинаида провела лучшие годы жизни, перестало существовать, только колодец остался (говорят, вода в нём до сих пор богата серебром, каков каламбур для фамилии Серебряковых).
Восемнадцать полотен Зинаиды чудом уцелели в дальней комнате разграбленного дома. Сестра с мужем каким-то образом переправили их в Петроград.
О потере Бориса я уже рассказал. После его гибели Зинаида пыталась хоть как-то выжить. Красок не было, и она перешла на карандаш и уголь. В харьковском археологическом музее ей дали работу зарисовывать экспонаты. Платили сущие копейки.
По свидетельству родных, семья в те месяцы держалась на картофельных очистках, из которых умудрялись жарить нечто, отдалённо напоминавшее котлеты.
В 1920 году удалось перебраться в Петроград. Там жить стало чуть легче, но ненамного. Квартиру Бенуа «уплотнили» (соседями, к счастью, оказались артисты МХАТа). Серебрякова рисовала закулисье Мариинского театра, куда дочь Тата ходила учиться балету. Работала много, продавала за копейки.
А вокруг бушевал авангард. Супрематисты и конструктивисты задавали тон, и классическая живопись казалась новой власти чем-то вроде пережитка.
«Жизнь представляется мне теперь бессмысленной суетой и ложью, уж очень засорены сейчас у всех мозги, и нет теперь ничего священного на свете, всё загублено, развенчано, попрано в грязь...» - записала она в те годы.
Читатель, наверное, спросит, а что же с Парижем. Вот тут-то и начинается самое горькое.
Билет в один конец
Осенью 1924-го подвернулся случай. Четырнадцать работ Серебряковой выставили в Америке и раскупили все до единой. Появился заказ на декоративное панно, причём из Парижа, а там, к слову, давно жил дядя Шура.
Бенуа звал племянницу настойчиво, мол, приезжай, здесь ты сможешь работать, здесь другая жизнь.
Зинаида колебалась. Шурик (младший сын) сильно ослабел от недоедания. Мать не могла смотреть на голодных внуков, и Зинаида решилась.
В начале осени 1924 года она выехала из Ленинграда. Детям сказала, что ненадолго, скоро вернусь. Ей было тридцать девять лет. Старшему, Жене, восемнадцать. Младшей, Кате, одиннадцать. Все четверо оставались с бабушкой, семидесятичетырёхлетней Екатериной Николаевной.
Зинаиду выпустили из страны, скорее всего, именно потому, что дети оставались как залог возвращения.
Она не вернулась, и вовсе не потому, что не хотела.
Первые же месяцы в Париже показали, что город, с которым у Серебряковой были связаны счастливые воспоминания о медовом месяце, превратился в ловушку.
Заказов почти не было, авангард царил в парижских галереях, а манеру Серебряковой, её «здоровый реализм» (как определил стиль Бенуа), никто не хотел покупать. Зинаида Евгеньевна вообще не умела себя продавать, не умела заводить «нужные» знакомства, стеснялась напрашиваться и просить.
«Я вечно одна, нигде, нигде не бываю, вечером убийственно тоскую, - писала она друзьям через полтора месяца после приезда. - Вы, конечно, судите и презираете меня за то, что пишу такие неинтересные и ноющие письма из Парижа и до сих пор ничего не сумела нарисовать и заработать».
Между тем из России приходили отчаянные письма от матери, что дети голодали. Зинаида отсылала в Ленинград почти всё, что удавалось заработать, оставляя себе лишь на оплату крохотной комнаты.
В 1925 году при помощи Красного Креста удалось переправить в Париж восемнадцатилетнего Шуру. Ещё через три года, пятнадцатилетнюю Катю. Но Женя и Тата остались в СССР. Оформление их выезда затягивалось месяц за месяцем, год за годом.
А потом занавес упал окончательно. Началась Вторая мировая, Париж оккупировали немцы. За переписку с Советским Союзом в оккупированном Париже грозило серьёзное наказание. Связь оборвалась.
Я долго думал, как назвать то, что произошло с Серебряковой в Париже. «Эмиграция» не годится, она никуда не бежала и ни от чего не отрекалась. «Изгнание» тоже не подходит, её никто не выгонял. Скорее это было одно длинное, на сорок три года растянувшееся недоразумение.
Она всё время собиралась вернуться, просто не получалось.
Тогдашние «амазонки авангарда» (так называли Экстер с Гончаровой) получали заказы, попадали в каталоги, работали с театрами. Серебрякова считала всё это «глупой мазнёй» и не собиралась менять стиль.
Знакомый галерист как-то раз ей посоветовал:
— Мадам, напишите что-нибудь посовременнее. Кубизм, абстракция, публика любит!
Серебрякова посмотрела на него, как на сумасшедшего, и ответила сухо:
— Художник должен оставаться самим собой.
Эту фразу она произнесла ещё в молодости и следовала ей до конца.
Но цена за это упрямство оказалась чудовищной.
Спустя три с лишним десятилетия парижской жизни Серебрякова подведёт горький итог. В одном письме признается, что, уехав из России, совершила «непоправимую вещь», оторвалась от почвы, и ничего путного из этого не вышло. В другом посетует, что тридцать четыре года на чужбине обернулись «одной суетой, нервностью и отчаяньем», а какое, мол, может быть искусство, если нет радостного волнения?
Самое повторяемое слово в её письмах, «отчаяние». Исследователь, подсчитавший частотность этого слова, сбился со счёта.
А на её картинах по-прежнему царили свет и покой. Марокканские красавицы в цветных тюрбанах (бельгийский барон де Броуэр оплатил ей две поездки в Северную Африку), бретонские рыбаки и парижские пейзажи.
И дети, бесконечные детские портреты, только теперь это были чужие дети. Свои были далеко.
Читатель, вероятно, уже догадался, чем всё кончилось, но как именно кончилось, в этом и есть ответ на вопрос.
В 1960 году, в разгар хрущёвской оттепели, Татьяна наконец получила загранпаспорт. К тому моменту ей самой исполнилось сорок восемь, она давно работала театральной художницей во МХАТе и давно уже была не Татой, а Татьяной Борисовной. Впоследствии она вспоминала ту первую встречу:
мама никогда не любила фотографироваться, и дочь понятия не имела, как выглядит семидесятипятилетняя женщина, которую не видела больше половины жизни.
А увидев, поразилась... та же чёлка, тот же чёрный бантик на затылке, та же кофта с юбкой, и руки, от которых шёл знакомый с колыбели запах масляных красок.
Этот запах, за тридцать шесть лет он никуда не делся.
Это и была цена. Серебрякова не изменила себе. Писать в угоду моде отказалась, стиль не предала и под моду не подстроилась. Чёлка и чёрный бантик остались прежними, и руки всё так же пахли масляными красками.
А заплатила она за это всем, что было ей дорого.
Сын Женя увидел мать только в 1966-м. Ему было шестьдесят, а ей восемьдесят один.
Тогда же, в шестьдесят пятом и шестьдесят шестом, при деятельном участии Татьяны прошли ретроспективные выставки сперва в Москве, затем в Ленинграде и Киеве. Публика валила толпами, стояла в очередях. Рецензенты наперебой вспоминали Ренуара и Боттичелли. Русский музей приобрёл целую серию полотен. Почтовое ведомство выпустило марки с репродукциями.
Признание, о котором Серебрякова давно перестала мечтать, пришло к ней на восемьдесят втором году жизни как подарок, который опоздал на полвека.
Умерла Зинаида Евгеньевна в Париже девятнадцатого сентября 1967 года. Её похоронили на Сент-Женевьев-де-Буа, среди других русских, не вернувшихся домой. Четверо детей (архитектор, театральная художница и два живописца) пережили мать и дожили до преклонных лет.
Дольше всех прожила младшая Екатерина, она скончалась в 2014 году, на сто втором году жизни. До последних дней руководила Фондом Зинаиды Серебряковой и берегла в своей парижской квартире всё, что мать написала за границей.
В 2015 году на лондонском "Sotheby's" за полотно Серебряковой «Спящая девочка» заплатили без малого шесть миллионов долларов.
На эти деньги можно было бы оплатить всю её парижскую жизнь целиком: и мастерскую, и краски, и билеты для детей, но в 1924 году таких денег не предлагали, тогда предлагали писать авангард.
Она отказалась.