Ключи в замке провернулись тихо. Наталья замерла в коридоре — из кухни голоса. Сергей и свекровь. Странно, Антонина Павловна должна прийти только к обеду, через три часа.
Наталья хотела крикнуть «Я дома», но что-то остановило. Интонация. Тот особенный тон свекрови — не парадный, а свой, откровенный.
— Серёжа, я тебе сто раз говорила — она не Ирка. — Голос Антонины Павловны звучал устало, как у человека, который повторяет очевидное. — Ирочка была тёплая, домашняя. А эта? Деловая слишком. Смотрит оценивающе, будто прикидывает, сколько что стоит.
Наталья прижала к груди пакет с палантином. Двенадцать тысяч. Кашемир. Цвет «пыльная роза» — специально ездила в «Стокманн», два часа выбирала. На день рождения свекрови.
— Мам, ну что я могу? — Сергей вздохнул. Наталья знала этот вздох. Он так вздыхал, когда она просила вынести мусор. — Ира ушла. Надо как-то жить.
— Жить — да. Но ты разве с ней живёшь? Ты терпишь. И я вижу. И она, наверное, тоже.
Терпишь.
Наталья медленно опустилась на банкетку. Пакет съехал на пол. Семь лет. Семь лет она старалась. Готовила, убирала, терпела бесконечные «Ирочка делала иначе». И всё это время он — терпел?
Познакомились на работе, в проектном бюро. Наталье тогда было тридцать восемь, Сергею сорок три. Он овдовел два года назад, носил обручальное кольцо на правой руке и смотрел так, будто извинялся за то, что всё ещё жив.
— Ира болела долго, — рассказывал он на третьем свидании. — Полтора года. Я не мог её оставить. Она была всем для меня.
Наталья тогда только вышла из неудачных отношений — четыре года с женатым, который так и не ушёл от жены. Сергей казался надёжным. Мужчина, который любил одну женщину всю жизнь. Разве это плохо?
— Мама очень переживала, — продолжал он. — Они с Ирой как сёстры были. До сих пор на кладбище каждую неделю ездит.
Наталья кивала. Хорошая свекровь, любящая. Повезло.
Через год расписались. Свадьбу не делали — Сергей сказал, неудобно, люди не поймут. Наталья согласилась.
— Ты у меня умница, — говорил Сергей. — Всё понимаешь, не давишь. Ира тоже такая была.
Первый звоночек она пропустила.
Антонина Павловна жила в соседнем подъезде. Удобно — так говорил Сергей. Мама рядом, присмотрит за квартирой, поможет.
Помощь началась с первой недели.
— Наташенька, я тут немного в шкафах переложила. — Свекровь встречала их с работы в фартуке. — Постельное бельё должно лежать в комоде, не на полке. Ирочка всегда так хранила.
Наталья молча переложила бельё обратно. Ночью Сергей спросил:
— Зачем ты маму обидела? Она же хотела как лучше.
— Я не обижала. Мне так удобнее.
— Ей семьдесят два года. Могла бы и потерпеть.
Наталья потерпела. Когда свекровь переставила специи на кухне. Когда убрала её косметику с полочки в ванной. Когда повесила в прихожей фотографию Иры — молодой, с букетом ромашек.
— Это для Серёжи, — объяснила Антонина Павловна. — Ему важно помнить. Ты же не против?
Наталья была против. Но промолчала. Сергей и так ходил хмурый после каждого её замечания.
— А я? — спросила однажды. — Я не в счёт?
— Ты живая, — ответил Сергей. — А Иры больше нет. Разве можно сравнивать?
На кухне продолжали разговаривать. Наталья сидела в коридоре, не двигаясь.
— Ты бы хоть ребёнка с ней завёл, — сказала свекровь. — Может, смягчилась бы. А то сухая какая-то.
— Мам, ей сорок пять. Какой ребёнок?
— Ирочка бы родила. Она детей хотела, просто не успела.
Наталья закусила губу. Когда выходила за Сергея, ей было тридцать девять. Обсуждали детей. Сергей сказал — не готов, рано, надо пожить для себя. Потом — поздно. А оказывается, она просто не Ира.
— Ты пойми, — голос свекрови стал мягче, — я не желаю тебе зла. Но ты мой сын, и я вижу, как ты несчастлив. Может, поговорить с ней честно?
— И что я скажу? Что жалею, что женился?
Пауза.
— Ну, если жалеешь — так и скажи. Зачем мучить себя и её?
— Квартиру делить придётся. Она прописана, денег вложила в ремонт. Помнишь, кухню меняли? Половину она платила.
Сто восемьдесят тысяч. Наталья помнила каждую копейку. Сергей тогда сказал — проблемы с деньгами, премию задержали. Она сняла со счёта молча.
— Деньги — дело наживное, — философски заметила свекровь. — Главное — душевное спокойствие. А с ней ты его не найдёшь. Слишком она другая.
Наталья встала. Медленно, бесшумно. Подняла пакет с палантином. На вешалке — её куртка. Надо бы надеть. Надо бы уйти.
Осторожно открыла дверь, вышла в подъезд. Спустилась на пролёт, села на ступеньку. В руках — телефон.
11:47. Гости в шесть. Она должна накрыть стол, расставить посуду. День рождения свекрови, семьдесят девять лет. Две недели составляла меню, договаривалась с кафе о доставке горячего.
Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Цифра всплыла сама.
Наталья пролистала контакты. Людка — школьная подруга, живёт на Соколе, в коммуналке. Постоянно зовёт в гости.
— Наташка? Случилось что?
— Люд, можно к тебе? Прямо сейчас?
— Давай. Только не убрано.
— Всё равно.
Наталья выключила телефон. Поднялась к своей двери, тихо зашла, сунула ноги в кроссовки — первое, что попалось, — схватила куртку. Из кухни доносились голоса — теперь про соседку с третьего этажа, которая кота завела.
Она вышла и не оглянулась.
— Рассказывай. — Людмила поставила чашку. — Только сначала накинь, синяя вся.
Кофта пахла чужим домом и кошками. Людка держала трёх — Барсика, Мурку и Рыжего.
— Серёжа меня терпит, — сказала Наталья. — Семь лет терпит. Сегодня услышала, как он матери это говорил.
— В смысле — терпит?
— В прямом. Свекровь сказала, что я не Ира, что он несчастлив. А он согласился.
Людмила отпила из чашки.
— Ну, Наташ, ты же понимала, на что шла? Вдовец, горе, память.
— Понимала. Думала, пройдёт. Семь лет, Люд. Когда должно было пройти?
— У некоторых не проходит.
Наталья обхватила кружку ладонями.
— Я старалась. Готовила, убирала, его мать терпела. Знаешь, сколько денег в этот дом вложила? Кухню меняли — половину я. Машину чинили — я. В прошлом году, когда его сократили, три месяца одна за всё платила.
— Он безработный был?
— На больничном. Стресс, депрессия.
— Удобно. А ты, значит, и на работу, и домой.
— А куда деваться? Квартира съёмная.
— Подожди. — Людмила нахмурилась. — Вы же у него живёте?
— Нет. Его квартиру свекровь заняла, когда поженились. Сказала, ей тяжело одной. А нам — молодым, по её словам — можно и снять.
— То есть вы семь лет платите за съём, а его квартира?..
— Там свекровь.
— А её квартира?
— Сдаёт.
Людмила поставила чашку на стол.
— Наташ, ты серьёзно? Свекровь живёт бесплатно в квартире сына, свою сдаёт за деньги, а вы снимаете?
— Сорок пять в месяц. Плюс коммуналка.
— А она за сколько сдаёт?
— Тысяч тридцать. Однушка на Преображенке.
— То есть свекровь имеет тридцатку ежемесячно, вы платите сорок пять, а она ещё недовольна?
Когда Людмила произнесла это вслух, всё стало очень просто и очень страшно.
Сергей начал звонить в четыре. Наталья смотрела на экран и не брала трубку. После пятого звонка пошли сообщения.
«Ты где? Мама волнуется»
«Гости через два часа»
«Наташа, это не смешно»
В шесть: «Стол накрыл сам. Где ты?»
В половине восьмого: «Гости ушли. Мама в истерике. Довольна?»
В девять: «Если не позвонишь до утра, буду заявлять в полицию»
Наталья показала сообщения Людке.
— Даже не извинился, — та покачала головой.
— А за что? Он не знает, что я слышала.
— Ну так расскажи.
— Не хочу.
Людмила посмотрела на неё долго.
— Наташ, ты чего задумала?
— Ничего. Просто не хочу возвращаться туда, где меня терпят.
Три дня Наталья прожила у Людки. Спала на раскладушке, между Барсиком и Муркой. Готовила из того, что было — Людка удивлялась:
— Тебе бы в кафе. Зачем в бюро своём сидишь?
— Стабильность. Зарплата, отпуск, больничный.
На четвёртый день поехала домой. Специально выбрала время, когда Сергей на работе.
Квартира встретила запахом несвежести. На кухне в раковине громоздилась посуда — с того самого дня рождения. Сергей не умел загружать посудомойку.
Наталья прошла в комнату, открыла шкаф. Вещей немного — она никогда не любила накапливать. Два чемодана, сумка с документами. Альбом с фотографиями — родители, школа, институт. Сергей в альбом не попал.
На столе лежал блокнот. Наталья вырвала листок:
«Я слышала ваш разговор. Ты терпишь — и я терпела. Хватит. Ирой не стану, собой оставаться рядом с тобой не могу. Подавай на развод».
Положила на подушку. Постояла, глядя на кровать — широкую, двуспальную. Вспомнила, как Сергей говорил:
— Ира хотела такую же. Откладывали, но не успели.
Подхватила чемоданы и вышла.
Развод тянулся четыре месяца. Сергей не хотел отпускать — не её. Деньги.
— Ты вложилась в ремонт, — говорил по телефону. — Давай посчитаем, сколько тебе причитается.
— Не надо. Квартира съёмная, я ни на что не претендую.
— А кухня?
— Дарю. Пользуйтесь с мамой.
Он обиделся. Решил, что издевается. А Наталья просто устала — от разговоров, от его голоса, от сообщений свекрови: «Наташа, давайте поговорим по-человечески, вы нас неправильно поняли».
Развелись в феврале. Наталья к тому времени снимала студию в Медведково — двадцать восемь тысяч, зато своя. Ни свекрови за стенкой, ни фотографии Иры в прихожей.
— Сорок пять — не возраст, — говорила Людка по телефону через полгода. — Вон Пугачёва в семьдесят замуж выходила.
— Я не собираюсь.
— И правильно. Сначала отойди.
Наталья отходила. Устроилась в другое бюро — платили больше, и не надо видеть Сергея в коридоре. Записалась в бассейн. Начала ходить к психологу — не потому что верила, а потому что Людка достала.
— Это созависимость, — сказал психолог на третьей встрече. — Вы семь лет пытались заслужить любовь человека, который не мог её дать.
— Почему не мог?
— Вся его любовь осталась там, с первой женой. Вам достались только тени.
Наталья думала об этом потом, лёжа в своей студии. Тени. Она семь лет жила с тенью и сама становилась тенью — бесцветной, беззвучной, удобной.
Через год после развода встретила Сергея в «Ашане». Стояла у полки с макаронами, выбирала между спагетти и пенне. Он появился из-за угла с тележкой — замороженные пельмени, пачка сосисок.
— Наташа?
Она обернулась. Сергей постарел сильно. Мешки под глазами, седина по всей голове. Куртка мятая.
— Привет. Как дела?
— Нормально. Ты хорошо выглядишь.
Она и правда хорошо выглядела. Бассейн, режим, нормальный сон.
— Мама в больнице, — вдруг сказал он. — Давление скачет.
— Сочувствую.
— Она по тебе скучает. Просила передать.
Наталья едва не рассмеялась. Скучает. Антонина Павловна, которая семь лет сравнивала её с покойницей.
— Передай, что я тоже помню. Всего хорошего, Серёж.
Взяла пачку спагетти и пошла к кассам.
Вечером позвонила Людка.
— Ну как, видела его?
— Видела. Пельмени покупал.
— Готовить так и не научился?
— Видимо.
Людка помолчала.
— Жалеешь?
Наталья посмотрела на свою студию. Двадцать метров, но своя. На подоконнике цветок, который вырастила сама. На стене фотография родителей. В холодильнике еда, которую выбрала сама.
— Жалею, что не услышала этот разговор раньше. Сэкономила бы семь лет.
— А сейчас?
— Сейчас у меня своя жизнь. Не Ирина.
Людка хмыкнула.
— Давай в субботу ко мне. Мурка окотилась.
— Договорились.
Наталья положила трубку. На кухне закипала вода — макароны варить. Ничего особенного. Просто ужин. Просто обычный вечер.
На телефоне мигнуло сообщение от Сергея: «Мама спрашивает, может, заедешь к ней? Ей плохо совсем».
Наталья посмотрела на экран. Семь секунд. Потом удалила — не прочитав до конца.
Вода на плите убежала, зашипела. Наталья выругалась, схватила тряпку и стала вытирать конфорку.