Аромат запеченной с яблоками утки, казалось, въелся не только в волосы и одежду Веры, но и в саму её кожу. На часах было половина шестого вечера. Она на ногах с пяти утра. За это время Вера успела сбегать на рынок за свежей зеленью и фермерским мясом, отстоять очередь в лучшей кондитерской за любимым тортом свекрови, сделать генеральную уборку и приготовить праздничный стол на пятнадцать персон.
Сегодня Тамаре Ильиничне, матери её мужа, исполнялось шестьдесят пять лет. И по негласной, но железобетонной семейной традиции, отмечать юбилей должны были именно у них. «Верочка у нас такая хозяюшка, зачем нам эти бездушные рестораны?» — сладко пела свекровь месяц назад. Вера тогда промолчала, как молчала все пятнадцать лет брака.
Она присела на краешек табуретки в кухне, чувствуя, как гудят отекшие ноги. До прихода гостей оставалось тридцать минут. В духовке румянилась утка, на плите томился жульен, а в холодильнике ждали своего часа многоэтажные салаты, рецепты которых свекровь когда-то передала ей с видом, будто вручает ключи от фамильного замка.
Щелкнул замок входной двери. В коридоре послышались тяжелые шаги мужа.
— Вера! — раздался недовольный голос Антона. — А где моя синяя рубашка? Я же просил её погладить!
Вера медленно встала, стряхнула невидимую пылинку с безукоризненно чистого фартука и вышла в коридор. Антон стоял у открытого шкафа в одних брюках, раздраженно перебирая вешалки. За пятнадцать лет он немного раздался в плечах, на висках появилась благородная седина, которую так любили обсуждать его коллеги-женщины. Он был успешен, уверен в себе и абсолютно слеп к тому, что происходило у него дома.
— Она висит справа, в чехле, — спокойно ответила Вера. — Я забрала её из химчистки еще в четверг.
Антон сдернул чехол, даже не извинившись за свой тон.
— Пахнет тут у тебя... столовой, — бросил он, застегивая пуговицы. — Ты окно открывала? Мама не переносит запах жареного лука, ты же знаешь.
— Знаю, Антон. Вытяжка работает на полную мощность.
Он мельком взглянул на неё. В его взгляде не было ни благодарности за накрытый стол, ни восхищения её новым платьем, которое она надела всего десять минут назад. Только привычная, ленивая оценка.
— Ты бы подкрасилась, что ли, — бросил он, поправляя воротник перед зеркалом. — Бледная какая-то. У мамы праздник, а у тебя вид, будто ты вагоны разгружала.
Вера стиснула зубы так сильно, что свело скулы. «Я разгружала вагоны твоего комфорта, Антон», — подумала она, но вслух ничего не сказала. Просто развернулась и ушла на кухню.
Гости прибыли ровно в шесть, шумной, требовательной толпой. Тамара Ильинична вошла в квартиру, как императрица в завоеванную провинцию. Вручив Вере букет, который Антон купил по дороге («Поставь в воду, только не в ту дешевую вазу, а в хрустальную!»), свекровь сразу же начала ревизию.
— Ой, Верочка, а что это пыль на плинтусах? — протянула она, снимая туфли. — И салат, я смотрю, ты майонезом заправила заранее? Потечет же. Я же учила тебя: перед самой подачей!
— Добрый вечер, Тамара Ильинична. С днем рождения, — тихо сказала Вера, забирая пальто гостей.
Среди приглашенных была золовка Марина со своим новым, уже третьим по счету ухажером, дядя Петя с супругой и еще несколько родственников со стороны Антона. Все они шумно рассаживались за столом, двигали стулья, звенели приборами. Вера кружилась между кухней и гостиной, как заведенная. Принести хлеб. Подать соус. Убрать грязные тарелки. Налить морс.
Она не ела сама — ей было просто некогда. Да никто и не замечал её отсутствия за столом.
Когда пришло время горячего, Вера внесла огромное блюдо с уткой. Золотистая корочка, аромат яблок и чернослива — это был кулинарный шедевр. Она поставила блюдо в центр стола, тяжело дыша от напряжения.
Антон по-хозяйски взял нож для мяса.
— Ну-ка, посмотрим, что тут наша Вера наготовила, — сказал он, отрезая кусок. Пожевал, картинно нахмурился. — Суховата. Мам, помнишь, как ты утку делала в девяносто восьмом? Вот там мясо таяло во рту!
Тамара Ильинична снисходительно улыбнулась.
— Ну что ты, Антоша, Верочка ведь старалась. Просто у неё рука тяжелая для птицы. Ей бы щи варить, да котлеты лепить. Это у неё получается сносно.
За столом раздался сдержанный смешок. Марина, золовка, тут же подхватила:
— Кстати, Вер, а где те соленые грибочки, которые мама передавала? Я только ради них и пришла!
— Они закончились еще в прошлом месяце, — ровным голосом ответила Вера.
— Закончились? — брови Тамары Ильиничны взлетели вверх. — Антон, сынок, ты слышишь? Я для них спину на даче гнула, а они их без праздника съели! Вера, ну как же так? Никакого уважения к чужому труду.
Вера стояла у края стола с пустой соусницей в руках. В ушах вдруг зашумело. Голоса родственников слились в один монотонный гул. Она смотрела на лица этих людей — людей, которых она обслуживала, обстирывала, выслушивала и терпела долгие годы. Она смотрела на своего мужа, который сейчас весело чокался рюмкой с дядей Петей, полностью игнорируя унижение своей жены.
Она вдруг вспомнила свои картины. Те самые, что пылились на антресолях. Вспомнила, как Антон когда-то сказал: «Художник — это не профессия для матери семейства. Займись домом». И она занялась. Загнала себя в рамки «идеальной жены», стерла свою личность в порошок, чтобы стать удобной подставкой для чужого эго. И что она получила взамен? Упреки за сухую утку и съеденные грибы.
— Вера! — голос Антона вырвал её из оцепенения. — Ты чего застыла? Неси чай! И торт режь. Только аккуратно, не помни розочки.
В комнате повисла секундная пауза. Все ждали, когда Вера покорно кивнет и побежит на кухню. Но Вера не двигалась.
Она медленно опустила соусницу на стол. Звук ударившегося о дерево фарфора показался оглушительным.
— Чай вы заварите сами, — произнесла она. Голос был тихим, но в нем звучала такая незнакомая, металлическая нота, что Антон удивленно моргнул.
— Что ты сказала? — переспросил он.
Вера подняла на него глаза. В них больше не было ни вины, ни усталой покорности. Там горел холодный, ясный свет. Она медленно стянула с себя фартук, перекинула его через спинку стула и посмотрела прямо на свекровь, затем на золовку, и, наконец, на мужа.
— Больше я перед ними плясать не буду. Устала, — тихо, но твердо сказала жена.
Развернувшись, она вышла из гостиной. В абсолютной, звенящей тишине комнаты было слышно, как она прошла в прихожую, сняла с вешалки свое легкое пальто и щелкнула замком входной двери. Шаг в подъезд. Дверь закрылась.
Праздничный стол остался позади. А впереди была прохладная весенняя ночь и совершенно новая, пугающая, но её собственная жизнь.
Весенний вечер обрушился на Веру прохладой, запахом сырого асфальта и гулом проспекта. Дверь подъезда с тяжелым металлическим лязгом закрылась за её спиной, отрезая путь назад. Только оказавшись на улице, она поняла, что спускалась с пятого этажа пешком, совершенно забыв про лифт.
Её трясло. Адреналин бурлил в крови, заставляя сердце биться где-то в горле. Вера остановилась под тусклым светом уличного фонаря и судорожно вдохнула. Воздух казался невероятно вкусным — в нем не было ни запаха запеченной птицы, ни тяжелого парфюма свекрови, ни удушливой атмосферы чужих ожиданий.
Она сунула руки в карманы легкого пальто. На дне правого кармана пальцы нащупали связку ключей и мобильный телефон. Ни сумки, ни паспорта, ни банковских карт она не взяла. Только то, что случайно оказалось в прихожей.
Куда идти? Этот вопрос пульсировал в висках, но страха, как ни странно, не было. Было лишь звенящее, почти пугающее чувство абсолютной пустоты, на месте которой долгие годы громоздились списки дел, меню на неделю и расписание химчисток Антона.
Вера побрела вдоль улицы, не разбирая дороги. Мимо проносились машины, витрины магазинов мерцали неоном, спешили по своим делам редкие прохожие. Никому из них не было дела до женщины в распахнутом пальто, которая только что разрушила свою идеальную, выстроенную по чужим чертежам жизнь.
Ноги сами вывели её к небольшому круглосуточному кафе в двух кварталах от дома. За стеклом было тепло и почти пусто. Вера толкнула стеклянную дверь. Колокольчик звякнул, возвещая о её появлении. Молоденький бариста за стойкой поднял глаза от телефона и вежливо улыбнулся.
— Добрый вечер. Вам что-нибудь предложить?
— Черный чай, пожалуйста. Самый обычный, — голос Веры прозвучал хрипло, будто она не разговаривала несколько дней.
Она расплатилась мелочью, которую чудом нашла в кармане пальто — сдача с утреннего похода на рынок за зеленью. Сев за дальний столик у окна, Вера обхватила горячую картонную чашку замерзшими пальцами. Она посмотрела на свои руки. Коротко остриженные ногти, загрубевшая от постоянной готовки и уборки кожа, мозоль на указательном пальце от тяжелого кухонного ножа.
Когда-то эти руки пахли льняным маслом и растворителем. Когда-то на этих пальцах всегда красовались разноцветные пятна от масляных красок.
Она вспомнила свой последний курс в художественном училище. Свой дипломный проект — серию пейзажей, написанных размашистыми, смелыми мазками. Вспомнила, как преподаватель пророчил ей большое будущее. А потом случился Антон. Взрослый, уверенный, солидный. Он окружил её заботой, которая тогда казалась каменной стеной, а на деле оказалась глухим забором.
«Зачем тебе эти выставки, Верочка? Я зарабатываю достаточно. Будь моей музой, создавай уют», — говорил он. И она создавала. Пока сама не превратилась в предмет интерьера. Удобную, бессловесную табуретку.
В это время в квартире на пятом этаже царила немая сцена.
После того как щелкнул замок входной двери, гости еще несколько секунд сидели неподвижно, переваривая услышанное. Первой опомнилась Тамара Ильинична.
— Нет, вы видели? — свекровь всплеснула руками, и её массивные золотые браслеты возмущенно звякнули. — Что это за концерт? Антон! Твоя жена совершенно не умеет держать себя в руках! Это же надо — в мой юбилей!
Антон тяжело поднялся из-за стола. Лицо его пошло красными пятнами. Он был не столько расстроен, сколько взбешен тем, что его выставили дураком перед родственниками.
— Мама, успокойся. Это просто женские психи. Переутомилась у плиты, — попытался сгладить углы Антон, хотя голос его предательски дрогнул. — Сейчас она погуляет вокруг дома, проветрится и вернется. Марина, нарежь торт, пожалуйста.
Но напряжение за столом уже нельзя было разрезать ножом для торта. Дядя Петя неловко кашлянул, его жена начала спешно собирать сумочку. Праздник был безвозвратно испорчен.
Спустя полчаса, когда скомканные проводы гостей завершились, Антон остался в квартире один. На столе громоздились горы грязной посуды, сиротливо стыла недоеденная утка, а в центре, на хрустальном блюде, красовался нетронутый торт. Антон достал телефон и набрал номер жены.
Гудки шли, но трубку никто не брал.
Он набрал снова. И снова.
С каждым сброшенным вызовом его раздражение сменялось липким, неприятным чувством тревоги. Вера никогда так не делала. Вера всегда сглаживала углы. Вера всегда извинялась первой, даже если была не виновата.
Что-то в её последнем взгляде — холодном, как сталь — не давало ему покоя.
Вера смотрела на экран телефона, который вибрировал на столе кафе, разрываясь от звонков мужа.
- Пропущенный вызов: Антон (19:15)
- Пропущенный вызов: Антон (19:18)
- Новое сообщение: Антон: "Хватит устраивать цирк. Живо домой, маме стало плохо с сердцем из-за твоей выходки."
Вера горько усмехнулась. Классическая манипуляция. Тамара Ильинична переживет их всех, её сердце работало как швейцарские часы. Раньше Вера сорвалась бы с места, побежала в аптеку, начала бы звонить и извиняться. Сейчас она просто смахнула уведомление и перевела телефон в беззвучный режим.
Ей нужно было где-то переночевать. Возвращаться домой она не собиралась ни сегодня, ни завтра.
Она открыла список контактов. Кому звонить? Большинство её нынешних знакомых были женами друзей Антона. Они не поймут, осудят и тут же доложат мужу.
Палец скользнул в самый низ списка.
«Надька Художка».
Надя была её лучшей подругой в студенческие годы. Яркая, взбалмошная, вечно с перепачканными краской руками и грандиозными планами на жизнь. Она так и не вышла замуж, снимала крошечную студию на окраине города и зарабатывала иллюстрациями. Антон Надю терпеть не мог, называл «маргиналкой», и постепенно Вера свела общение с подругой к дежурным поздравлениям на Новый год.
Вера нажала кнопку вызова. Гудки казались бесконечными. Наконец, на том конце раздался сонный, хрипловатый голос:
— Алло? Верка, ты что ли? Случилось чего? Время-то видела?
— Надь... — голос Веры сорвался. Впервые за этот вечер к горлу подступили слезы. Слезы облегчения от того, что кто-то просто назвал её Веркой, без этих приторных суффиксов. — Надь, мне некуда идти. Совсем.
На том конце повисла секундная пауза, а затем раздался бодрый шелест одежды.
— Так, подруга. Отставить сырость. Диктуй адрес, я сейчас вызову тебе такси. Мой диван свободен, правда, на нем спит кот, но вы подвинетесь. Жду.
Вера положила телефон на стол. Чай давно остыл, но внутри разливалось странное, давно забытое тепло. Она не знала, на что будет жить завтра. Не знала, как будет делить квартиру с мужем. Не знала, сможет ли снова взять в руки кисти.
Но одно она знала точно: больше никаких уток с яблоками по чужим правилам.
Через десять минут к кафе подъехало желтое такси. Вера вышла на улицу, глубоко вдохнула ночной воздух и открыла дверцу машины, делая шаг навстречу неизвестности.
Утро началось не с резкого звонка будильника в пять часов, как это было последние пятнадцать лет, а с настойчивого, вибрирующего мурчания. Вера с трудом разлепила тяжелые веки. Прямо на её груди, свернувшись уютным рыжим клубком, спал огромный кот.
Она резко села, испуганно озираясь по сторонам, и кот недовольно спрыгнул на пол.
Это была не её спальня с идеальными бежевыми обоями и тяжелыми шторами блэкаут, которые так любил Антон. Это была крошечная, залитая утренним солнцем студия-мансарда. В воздухе витал густой, дурманящий аромат свежесваренного кофе, корицы и... скипидара. Этот запах — острый, химический, но до боли родной — ударил в голову лучше любого нашатыря.
Вера откинула клетчатый плед. Она спала в безразмерной футболке Нади. На стуле рядом сиротливо висело её вчерашнее нарядное платье, пропахшее жареной уткой и скандалом.
— О, спящая красавица проснулась! — раздался бодрый голос.
Из-за мольберта, перегородившего половину комнаты, вынырнула Надя. За пятнадцать лет она почти не изменилась. Все та же копна непослушных кудрей, перехваченных яркой банданой, те же смеющиеся глаза с сеточкой мимических морщинок и неизменные пятна краски на джинсах.
— Кофе будешь? Варила в турке, по всем правилам, — Надя поставила на заляпанный красками стол две разнокалиберные кружки.
Вера подошла к столу, ступая босыми ногами по скрипучему паркету. В этой квартире царил абсолютный, первозданный хаос: стопки эскизов на подоконниках, банки с кистями, раскрытые книги по искусству. Вчерашняя идеальная чистота плинтусов в её собственной квартире сейчас казалась Вере признаком какой-то душевной болезни.
— Спасибо, Надь, — Вера обхватила горячую кружку. Руки все еще немного дрожали.
— Ну, рассказывай, — Надя села напротив, подперев подбородок рукой. — Вчера ты только плакала и твердила что-то про утку и хрустальную вазу. Что этот твой пиджак с галстуком натворил? Ударил?
— Нет, что ты! — Вера покачала головой. — Антон никогда бы не поднял на меня руку. Он интеллигентный человек.
— Знаю я таких интеллигентов, — хмыкнула подруга. — Бьют не руками, а словами. Так что случилось?
И Вера рассказала. Выплеснула все, что копилось годами. Про свекровь, которая методично обесценивала каждый её шаг. Про Антона, который воспринимал её заботу как базовую функцию, вроде наличия горячей воды в кране. Про то, как она стерла себя, забыла свои мечты, отказалась от выставок и пленэров, чтобы стать идеальным фоном для чужой успешной жизни.
Надя слушала молча, только желваки ходили на скулах.
— Знаешь, что самое страшное? — Вера подняла на подругу глаза, полные слез. — Я ведь сама позволила им так с собой обращаться. Я сама положила свою жизнь им под ноги. А вчера... вчера я просто поняла, что у меня внутри ничего не осталось. Только рецепты салатов и график химчистки.
Первый удар реальности
Внезапно идиллию нарушил резкий звук. Телефон Веры, оставленный на подоконнике, завибрировал. На экране высветилось: «Антон».
Вера инстинктивно сжалась. Сердце предательски забилось где-то в горле.
— Не отвечай, если не готова, — тихо сказала Надя, накрыв её руку своей.
Но Вера глубоко вдохнула. Бегать вечно нельзя. Она потянулась к телефону и нажала зеленую кнопку.
— Да, Антон.
— Вера! — его голос звучал громко и непривычно суетливо. В нем не было вчерашней снисходительности, но и раскаяния тоже не наблюдалось. Скорее, это была паника человека, у которого сломался любимый телевизор. — Слава богу! Ты где? Почему не брала трубку всю ночь? Маме пришлось пить корвалол!
— Я у Нади.
— У какой Нади? У этой... художницы? Вера, что за детский сад? — тон Антона снова стал начальственным. — Давай, собирайся. Я вызову тебе такси. У нас вечером гости, партнеры по бизнесу. Мне нужна нормальная рубашка, а в холодильнике только вчерашние объедки. Заканчивай этот цирк, возвращайся домой. Мы все забудем.
Вера закрыла глаза. "Мы все забудем". Как удобно. Забудем её унижение, забудем её боль, просто вернемся к привычной схеме обслуживания.
— Я не вернусь, Антон, — произнесла она ровно. Удивительно, но голос больше не дрожал.
В трубке повисла тяжелая пауза.
— Что значит — не вернешься? Вера, ты в своем уме? На что ты будешь жить? Ты пятнадцать лет нигде не работала! Твои карточки привязаны к моему счету, я их заблокирую! Кому ты нужна без меня в свои сорок лет?
Каждое слово было призвано ударить побольнее, вернуть её на место. Но вместо страха Вера вдруг почувствовала невероятную легкость.
— Значит, заблокируешь, — спокойно ответила она. — Завтра я подам заявление на развод. Вещи заберу на выходных, когда тебя не будет. Прощай, Антон.
Она сбросила вызов и, не дав себе времени на сомнения, добавила номер мужа в черный список.
— Ого, — Надя уважительно присвистнула. — А девочка-то выросла. Горжусь!
Чистый лист
Вера отложила телефон и закрыла лицо руками. Накатила слабость.
— Надь... он ведь прав. У меня ни копейки денег. Моя банковская карта — это его доп-карта. Я ничего не умею. Я пятнадцать лет не держала в руках кисть. Как я буду жить?
Надя резко встала, подошла к стеллажу и вытащила оттуда огромную папку. Хлопнула ею по столу перед Верой.
— Значит так, подруга. Отставить панику. У меня сейчас горит крупный заказ. Иллюстрации для серии детских книг. Сроки поджимают, я физически не успеваю прорисовать фоны. Издательство платит щедро. Будешь моим ассистентом. Половина гонорара за фоны — твоя.
— Надя, ты с ума сошла? — Вера в ужасе отшатнулась. — Я не смогу! Я забыла, как смешивать цвета! Мои руки привыкли резать овощи, а не писать пейзажи! Я все испорчу!
— Ерунда, — отрезала Надя. Она взяла со стола плотный лист акварельной бумаги, достала из стакана простой карандаш с мягким грифелем и вложила его в руку Веры. — Руки помнят всё. Искусство — это не то, что можно забыть, как рецепт супа. Это то, как ты видишь мир. Проведи линию. Просто одну линию.
Вера смотрела на белый лист. Он пугал её своей чистотой. Он требовал от неё действия, решения, смелости — всего того, чего она была лишена долгие годы.
Она неуверенно сжала карандаш. Деревянная грань приятно легла в пальцы. Вера поднесла грифель к бумаге. Сердце замерло.
Она сделала легкое движение кистью. Шершавый звук графита по фактурной бумаге показался ей самой прекрасной музыкой на свете. Линия получилась неуверенной, немного дрожащей, но живой. Вера сделала еще один штрих. Затем еще один. Вырисовывался контур ветки дерева.
Внезапно горячая слеза сорвалась с её ресниц и капнула прямо на рисунок, размывая серый графит. Но это были слезы не боли, а освобождения.
Она сидела на чужой кухне, в чужой одежде, без денег, без статуса «идеальной жены», с разрушенным браком за спиной. Но впервые за пятнадцать лет Вера чувствовала, что она — дома.
С того вечера, когда Вера шагнула за порог своей безупречно чистой, но абсолютно холодной квартиры, прошло ровно полгода.
Октябрь раскрасил город в пронзительные оттенки охры, кармина и жженой сиены — теперь Вера мыслила именно такими категориями. Она стояла у окна своей крошечной, снятой месяц назад однокомнатной квартиры на окраине и смотрела, как ветер кружит в воздухе золотые листья. В одной руке она держала кружку с черным чаем, а в другой — свежеотпечатанную книгу.
Глянцевая обложка пахла типографской краской. На ней красовалась сказочная птица с невероятным, переливающимся оперением. А внизу, мелким, но таким важным шрифтом было выведено: «Иллюстрации: Надежда Смирнова, Вера Соколова».
Вера провела кончиками пальцев по своему имени. В горле встал ком, но это был ком абсолютного, кристально чистого счастья. Она вспомнила свой первый гонорар, переведенный на её собственную, только что оформленную банковскую карту. Это была не астрономическая сумма, но для Веры те деньги стали самым ценным сокровищем в мире. На них она купила набор профессиональной акварели, оплатила первый месяц аренды этой квартирки и впервые за пятнадцать лет купила себе платье не потому, что оно «подойдет для корпоратива мужа», а потому, что оно было изумрудного цвета и идеально подчеркивало её глаза.
Телефон на столе коротко звякнул. Сообщение от Антона.
«Я на месте. Жду тебя за столиком у окна».
Сегодня у них была назначена встреча — последняя перед финальным заседанием суда по бракоразводному процессу. Вера настояла на встрече в людном кафе в центре города. Ей нужно было передать ему подписанные копии документов о разделе имущества. Вернее, о её отказе от претензий на их роскошную квартиру — Вера решила, что её свобода стоит того, чтобы уйти с одним чемоданом, но без долгих, выматывающих войн.
Она накинула легкий тренч, повязала на шею яркий шелковый платок и вышла на улицу. Шаг её был легким и уверенным. Больше не было той ссутулившейся женщины с потухшим взглядом. Была Вера — сорокалетняя художница, которая только начала жить.
Кафе встретило её гулом голосов и ароматом свежей выпечки. Антон сидел за угловым столиком. Вера заметила его еще от дверей и на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Удивительно, но внутри ничего не екнуло. Ни страха, ни вины, ни даже былой обиды. Только легкое удивление: как она могла столько лет считать этого человека центром своей вселенной?
Антон выглядел уставшим. На нем была рубашка, выглаженная явно не так идеально, как раньше, под глазами залегли тени, а привычная самоуверенность сменилась нервозностью. Он то и дело поглядывал на часы.
Когда Вера подошла и опустилась в кресло напротив, он вздрогнул. Антон ожидал увидеть потрепанную жизнью, сломленную безденежьем женщину, которая приползет к нему на коленях. Но перед ним сидела незнакомка. У Веры была новая, стильная стрижка, на лице — минимум макияжа, но кожа светилась, а в глазах плясали смеющиеся искорки.
— Здравствуй, Антон, — спокойно произнесла она, доставая из сумки аккуратную папку с документами.
— Привет, — он прокашлялся, пытаясь вернуть себе привычный снисходительный тон. — Выглядишь... необычно. Похудела. Тебе не идет этот цвет, делает лицо бледным. Мама тоже так считает.
Вера чуть заметно улыбнулась. Классический Антон. Начать встречу с микро-укола, с попытки посеять сомнения в себе. И обязательно сослаться на авторитет Тамары Ильиничны.
— Как поживает Тамара Ильинична? — вежливо поинтересовалась Вера, пропустив его критику мимо ушей.
— Плохо она поживает! — вдруг взорвался Антон, подавшись вперед. — Давление скачет. Марина со своим очередным кавалером разругалась, переехала к нам. Дома вечный скандал, поесть нечего, кругом бардак. Моя домработница, которую я нанял вместо... ну, после твоего ухода, совершенно не умеет гладить стрелки на брюках!
Он говорил это с таким искренним возмущением, словно Вера должна была немедленно броситься спасать его брюки и лечить нервы его матери.
— Сочувствую, — ровным тоном ответила она и положила папку на стол. — Здесь все документы. Я подписала отказ от доли в квартире. Машина и дача тоже остаются тебе. Свою часть совместных сбережений я уже перевела на свой счет, как мы и договаривались с адвокатами. Проверь, пожалуйста.
Антон даже не взглянул на папку. Он смотрел на Веру тяжелым, непонимающим взглядом.
— Вер, хватит. Ну правда, — его голос вдруг дрогнул, сменив гнев на жалкую попытку манипуляции. — Поиграла в независимость и бунтарку — и будет. Я же знаю, что тебе тяжело. Жить в какой-то конуре, рисовать эти свои картинки за копейки... Возвращайся домой. Я всё прощу. Забудем этот инцидент на мамином юбилее. Я даже разрешу тебе выделить угол на балконе под твои краски, так уж и быть.
Вера слушала его, и ей казалось, что она смотрит старое, плохо снятое кино. «Я всё прощу. Я разрешу». Боже, какой же это было нелепостью.
Она медленно отпила кофе. Посмотрела Антону прямо в глаза. Впервые за их знакомство она не отводила взгляд первой.
— Антон, ты не понял, — её голос звучал тихо, но в нем была сила океанского прилива. — Я не «играю в независимость». Я ею живу. И мне не нужно твое прощение, потому что я ни в чем перед тобой не виновата.
— Да кому ты нужна в сорок лет, без стажа и профессии! — не выдержал он, ударив кулаком по столу так, что звякнули чашки. Несколько посетителей кафе обернулись, но Вере было всё равно.
Она достала из сумки свою книгу — ту самую, с яркой птицей на обложке — и положила её поверх документов о разводе.
— Я нужна себе, Антон, — ответила она с мягкой, почти снисходительной улыбкой. — Я работаю иллюстратором в хорошем издательстве. Я снимаю квартиру, в которой пахнет кофе и красками, а не жареным луком и упреками. Я больше не жду, когда ты придешь с работы, чтобы оценить качество моего борща. Моя жизнь теперь принадлежит только мне.
Она поднялась. Антон сидел бледный, с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Его мир, где он был центром мироздания, только что окончательно рухнул.
— Документы подпиши и передай моему адвокату. На суд можешь не приходить, нас разведут заочно. Прощай. И найми хорошую домработницу. Я слышала, профессионалам нужно платить, а не просто дарить хрустальные вазы.
Вера развернулась и пошла к выходу. За её спиной остался мужчина, который так и не понял, какое сокровище он потерял.
Она вышла на улицу. Осенний ветер тут же подхватил края её платка. Вера вдохнула полной грудью прохладный октябрьский воздух. Больше не было ни тяжести, ни страха. Была только чистая, как лист акварельной бумаги, свобода.
Она достала телефон и набрала номер Нади.
— Надюха? Привет! Слушай, мы так и не отпраздновали выход нашей книги. Жду тебя через час в парке, я покупаю самое дорогое шампанское!
Вера положила телефон в карман и зашагала по залитой солнцем аллее. Она больше не собиралась плясать под чужую дудку. Теперь она сама писала музыку для своей жизни.
