Тамара замерла с ложкой в руке, когда услышала за спиной знакомое покашливание. Это был не просто кашель. Это был сигнал, означавший, что сейчас начнётся очередная инспекция.
Нина Григорьевна стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. Её взгляд медленно скользил по столешнице, по разделочной доске, по кастрюле на плите, выискивая малейший повод для замечания. И, разумеется, находил.
Тамара продолжала помешивать суп, стараясь не оборачиваться. Три года. Три года она жила в этой квартире вместе с мужем и его матерью, и каждый день напоминал ей о том, какую цену она платит за крышу над головой.
Всё началось с благородного предложения. Антон тогда сказал, что мама одна, что квартира большая, что они смогут откладывать на своё жильё. Логика была железной. Математика сходилась. Не сходилось только одно — человеческие отношения.
Нина Григорьевна с первого дня дала понять, кто в доме хозяйка. Не криком, нет. Криков не было. Были взгляды. Были вздохи. Были бесконечные, изматывающие замечания, которые капали на голову, как вода из неисправного крана.
Тамара тогда работала бухгалтером в небольшой фирме. Уходила рано, возвращалась поздно. Думала, что это спасёт её от постоянного контроля. Ошиблась.
Нина Григорьевна завела специальную тетрадь. Обычную, школьную, в клеточку. В ней она записывала всё. Сколько раз Тамара включала стиральную машину. Сколько минут горел свет в ванной. Сколько воды утекало, пока невестка мыла посуду.
Поначалу это казалось просто странностью пожилого человека. Антон отмахивался, говорил, что у мамы свои причуды, что надо потерпеть. Тамара терпела. Год. Два. На третий терпение стало похоже на тонкую резинку, которую всё сильнее и сильнее натягивали.
Сегодняшний вечер начался с лука. Тамара жарила овощи для супа, когда Нина Григорьевна появилась на кухне со своей тетрадью.
Ты слишком сильно огонь включила, произнесла свекровь, усаживаясь за стол. Газ не бесплатный. Я записываю.
Тамара молча убавила пламя. Спорить было бесполезно. Любое возражение превращалось в часовую лекцию об экономии, о трудных временах, о неблагодарной молодёжи.
Лук зашипел тише. Нина Григорьевна удовлетворённо кивнула, но не ушла. Она осталась сидеть, наблюдая за каждым движением невестки. Это была её любимая форма досуга — молчаливый контроль.
Антон должен был вернуться с работы через полчаса. Тамара мысленно отсчитывала минуты, как заключённый отсчитывает дни до освобождения. Присутствие мужа немного смягчало обстановку. Хотя бы потому, что при сыне Нина Григорьевна старалась выглядеть заботливой матерью, а не надзирателем.
Тамара потянулась к мусорному ведру, чтобы выбросить очистки от моркови. И в этот момент свекровь встала со своего места.
Подожди.
Её сухая рука перехватила запястье Тамары. Хватка была неожиданно сильной для семидесятилетней женщины.
Покажи, что выбрасываешь.
Это просто очистки, Нина Григорьевна. Морковная кожура.
Просто? Свекровь выхватила ведро и водрузила его прямо на обеденный стол. Ты называешь это просто?
Она начала доставать из ведра ленты морковной кожуры, раскладывая их на клеёнке, как следователь раскладывает улики.
Посмотри на толщину среза. Три миллиметра! Ты срезаешь половину витаминов! Ты выбрасываешь деньги в помойку!
Тамара смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается. Не ломается, нет. Именно сдвигается, как тектоническая плита перед землетрясением.
Нина Григорьевна продолжала свою лекцию. Она говорила о ценах на овощи, о пенсии, о неблагодарности, о том, как в её молодости умели ценить каждую копейку. Слова сливались в монотонный гул, похожий на жужжание назойливой мухи.
Входная дверь щёлкнула. Антон вернулся.
Он вошёл на кухню и замер на пороге. Картина была впечатляющей: его мать стояла над мусорным ведром, водружённым на стол, и сортировала гнилые очистки. Его жена прижималась спиной к холодильнику с лицом, белым как мел. На сковороде дымился забытый лук.
Что здесь происходит? Антон снял галстук и бросил его на спинку стула.
Я провожу воспитательную работу, невозмутимо ответила Нина Григорьевна. Твоя жена не умеет обращаться с продуктами. Переводит добро.
Мама, убери это со стола. Мы собираемся ужинать.
Нет, Антоша, ты послушай. Она за месяц выбросила продуктов на тысячу рублей! Я посчитала! У меня всё записано!
Она потрясла своей тетрадкой, и несколько листков вылетели, кружась, как осенние листья.
Антон подошёл к плите и выключил конфорку. Лук превратился в чёрные угольки.
Лена, пойдём в комнату, сказал он жене. Закажем что-нибудь.
Заказать? Нина Григорьевна задохнулась от возмущения. Тратить деньги на доставку, когда полный холодильник продуктов? Вы совсем разум потеряли!
Тамара не двинулась с места. Она смотрела на свекровь, на эти морковные очистки, разложенные на столе как экспонаты, на тетрадку с записями. И вдруг поняла, что больше не может. Не хочет. Не будет.
Антон, нам нужно поговорить, сказала она тихо. Наедине.
Они ушли в спальню. Нина Григорьевна осталась на кухне, громко вздыхая и бормоча что-то о неблагодарности и расточительстве.
В спальне было душно. Тамара села на край кровати и сложила руки на коленях.
Я больше не могу, Антон. Я понимаю, что это твоя мать. Но я не могу жить так.
Антон сел рядом. Он выглядел усталым. Не просто после рабочего дня усталым, а усталым от жизни.
Что ты предлагаешь? Выгнать её?
Нет. Я предлагаю уйти нам. Снять квартиру. Начать жить отдельно.
Ты понимаешь, сколько это стоит? Мы откладываем на первый взнос по ипотеке. Если начнём платить за съём, никогда своё жильё не купим.
Тамара посмотрела на мужа. В его глазах она увидела то же самое, что видела каждый день в зеркале — смирение. Привычку терпеть. Готовность жертвовать настоящим ради призрачного будущего.
Антон, твоя мать сегодня разложила мусор на обеденном столе. Она записывает, сколько минут я провожу в душе. Она проверяет, сколько зубной пасты я выдавливаю на щётку. Это не экономия. Это что-то другое.
Она просто пожилой человек со своими странностями.
Нет. Она контролирует каждый мой шаг. И твой тоже, просто ты этого не замечаешь.
За дверью послышались шаги. Нина Григорьевна ходила по коридору, явно прислушиваясь к разговору.
Тамара встала и подошла к окну. На улице темнело. Фонари зажигались один за другим, освещая пустой двор.
Помнишь, почему мы согласились здесь жить? спросила она, не оборачиваясь. Ты сказал, что это временно. Что через два года накопим на первый взнос и съедем. Прошло три года, Антон. Три года.
Рынок изменился. Цены выросли.
Цены всегда будут расти. А моя жизнь проходит здесь, в этой квартире, под постоянным наблюдением. Я чувствую себя заключённой.
Антон молчал. Он знал, что жена права. Знал, но не хотел признавать. Потому что признание означало бы действие, а действовать было страшно.
Дверь спальни резко распахнулась. Нина Григорьевна стояла на пороге, уперев руки в бока.
Я всё слышала, заявила она. Заключённая, значит? Я вас приютила, кормлю, пою, а вы меня тюремщицей называете?
Мама, мы разговариваем, попытался вмешаться Антон.
Нечего разговаривать! Всё и так понятно! Эта женщина хочет рассорить тебя с родной матерью! Она с самого начала это планировала!
Тамара повернулась. Впервые за три года она посмотрела свекрови прямо в глаза. Без страха. Без привычного желания сгладить углы.
Нина Григорьевна, я не хочу вас ни с кем ссорить. Я хочу жить своей жизнью. Без ежедневных отчётов о потраченной воде. Без проверок мусорного ведра. Без ваших тетрадок с записями.
Мои тетрадки — это порядок! Это дисциплина! Без меня вы бы давно по миру пошли!
Мы работаем, Нина Григорьевна. Оба работаем. Мы сами зарабатываем деньги.
И тратите их как последние транжиры! Свекровь выхватила из кармана халата несколько смятых чеков. Вот! Кофе на вынос! Триста рублей за стаканчик! Это же грабёж! А ты, Антоша, ты знаешь, что твоя жена каждый день покупает кофе? Каждый день! Это девять тысяч в месяц!
Мама, это её деньги.
Нет! Это семейный бюджет! Который она разбазаривает на ерунду!
Тамара подошла к шкафу и открыла дверцы. Она начала снимать с полок свои вещи и складывать их на кровать.
Что ты делаешь? Антон вскочил.
Собираюсь. Сегодня я ночую в гостинице. Завтра найду съёмную квартиру. Ты можешь поехать со мной. Или остаться с мамой. Твой выбор.
Нина Григорьевна побледнела. Она не ожидала такого поворота. В её сценарии невестка должна была расплакаться, извиниться, пообещать исправиться. Так было всегда. Так должно было быть и сейчас.
Ты никуда не поедешь, прошипела она. Антон, скажи ей!
Но Антон молчал. Он смотрел на жену, которая спокойно, методично складывала вещи в дорожную сумку. В её движениях не было истерики. Была только холодная решимость человека, который наконец-то принял решение.
Тамара, давай поговорим, попросил он. Не делай резких движений.
Резких? Тамара застегнула сумку и повернулась к мужу. Я терпела три года, Антон. Это не резкое движение. Это выстраданное решение.
Нина Григорьевна метнулась к двери, перегораживая выход.
Не выпущу! Сначала верни всё, что взяла!
Что я взяла?
Полотенца! Мои полотенца! Я видела, как ты складывала их в сумку!
Это мои полотенца. Я их покупала.
Враньё! У меня точно такие же были! Антоша, она ворует!
Антон подошёл к матери и мягко, но настойчиво отодвинул её от двери.
Мама, пропусти.
Ты что, на её стороне? Ты предаёшь родную мать ради этой... этой...
Я не предаю. Я просто больше не хочу жить в аду.
Он взял сумку из рук жены и вышел в коридор. Тамара двинулась следом. Нина Григорьевна семенила за ними, продолжая выкрикивать обвинения.
Стойте! А за свет? За воду? Вы должны за этот месяц!
Антон остановился. Он достал из кармана кошелёк, вынул несколько купюр и положил их на тумбочку в прихожей.
Здесь больше, чем мы должны. За всё.
Нина Григорьевна схватила деньги и начала их пересчитывать, шевеля губами. Её пальцы тряслись.
А вилка? Мельхиоровая вилка из набора! Одной не хватает! Вы её украли!
Мама, этот набор мы тебе подарили на юбилей.
Подарили — значит моё! А вы забрали обратно!
Тамара открыла свою сумочку и вытряхнула содержимое прямо на пол. Помада, ключи, телефон, кошелёк — всё рассыпалось по коврику. Вилки там не было.
Довольны? спросила она. Можем идти?
Нина Григорьевна стояла, глядя на рассыпанные вещи. В её глазах что-то мелькнуло. Не раскаяние, нет. Скорее, растерянность хищника, у которого из-под носа увели добычу.
Вы вернётесь, прошептала она. Деньги кончатся, и вы приползёте обратно.
Антон открыл входную дверь.
Прощай, мама.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. В подъезде пахло сыростью и старой краской. Лифт гудел где-то на верхних этажах.
Тамара прислонилась к стене и закрыла глаза. Она ждала, что сейчас накатит отчаяние, страх перед неизвестностью, сожаление о сказанном. Но ничего этого не было. Была только лёгкость. Странная, непривычная лёгкость, как будто с плеч упал тяжёлый рюкзак, который она несла так долго, что уже забыла, каково это — ходить без него.
Антон стоял рядом, всё ещё держа в руках сумку. Его лицо было бледным, но в глазах появилось что-то новое. Решимость? Облегчение? Тамара не могла понять.
Куда поедем? спросил он.
Куда угодно. Хоть в самую дешёвую гостиницу. Хоть на вокзал. Главное — подальше отсюда.
Лифт наконец приехал. Двери разъехались с протяжным скрипом. Кабина была тесной, пахла машинным маслом и сигаретами, но для Тамары это был запах свободы.
Они вошли внутрь. Антон нажал кнопку первого этажа. Двери начали закрываться.
В последний момент в щель просунулась рука. Нина Григорьевна стояла на площадке, тяжело дыша. В другой руке она сжимала свою тетрадку.
Подождите! Я забыла! Вы ещё должны за амортизацию стиральной машины! Я посчитала! За три года — семь тысяч рублей!
Антон молча отодвинул её руку. Двери закрылись.
Кабина поехала вниз. Сквозь толщу бетона ещё доносился голос Нины Григорьевны, выкрикивающей какие-то цифры, но с каждым этажом он становился всё тише.
Мы ещё об этом пожалеем? спросила Тамара.
Антон посмотрел на неё. Впервые за долгое время в его взгляде не было усталости. Была надежда.
Возможно. Но я готов рискнуть.
Лифт остановился. Двери открылись, выпуская их в холодный ноябрьский вечер. На улице шёл мелкий дождь, но ни Тамара, ни Антон не стали открывать зонты. Они просто шли вперёд, подставляя лица каплям.
Знаешь, сказала Тамара, когда они дошли до автобусной остановки, я думала, что буду плакать. Или жалеть. Или бояться.
И что?
Ничего этого нет. Только облегчение. Как будто я наконец-то могу дышать.
Антон взял её за руку. Его ладонь была тёплой, несмотря на холод.
Мы справимся, сказал он. Найдём квартиру. Пусть маленькую. Пусть далеко от центра. Но нашу.
Автобус подъехал к остановке, разбрызгивая лужи. Они вошли в тёплый, освещённый салон и сели у окна. За стеклом проплывали огни вечернего города.
Тамара достала телефон и открыла приложение с объявлениями о съёме жилья. Сотни вариантов. Разные районы, разные цены, разные условия. Но все они имели одно общее — там не было Нины Григорьевны с её тетрадкой.
Смотри, сказала она, показывая экран мужу. Однушка в Бутово. Недорого. С балконом.
Антон посмотрел на фотографии. Обычная квартира. Простая мебель. Светлые стены. Ничего особенного.
Давай посмотрим завтра, предложил он.
Тамара кивнула и откинулась на спинку сиденья. За окном мелькали фонари, витрины магазинов, прохожие с зонтами. Обычный вечер обычного города. Но для неё этот вечер был особенным. Это был первый вечер её новой жизни.
Где-то там, в старой квартире на пятом этаже, Нина Григорьевна наверняка уже записывала в свою тетрадку новую графу: «Потери от ухода невестки и сына». Она будет считать убытки, пересчитывать оставленные деньги, проверять, не пропало ли что-нибудь из вещей.
Но это уже не имело значения. Счёт был закрыт. Квитанция оплачена. Они были свободны.
Автобус увозил их всё дальше от прошлого. Дождь стучал по крыше, как аплодисменты после спектакля. Тамара прижалась к плечу мужа и впервые за три года улыбнулась по-настоящему.
Впереди была неизвестность. Трудности. Возможно, финансовые проблемы. Но вместе с этим была свобода. Право просыпаться утром без страха услышать очередное замечание. Право пить кофе, не оправдываясь за каждый потраченный рубль. Право жить своей жизнью.
И это стоило любых денег.
А как вы думаете, правильно ли они поступили, уйдя в никуда ради свободы от контроля? Или стоило потерпеть ради финансовой стабильности? Напишите в комментариях, очень интересно узнать ваше мнение.
Спасибо!