— Кать, есть минутка на разговор? — спросил Платон.
— Есть. Говори, — отозвалась Катя.
— Переведи маме 50 тысяч, она хочет на 8 марта пойти в ресторан, — сказал муж приказным тоном, как будто речь шла о покупке хлеба.
Она обернулась. Он стоял в дверях кухни в домашних штанах и футболке, большим пальцем листал что-то на экране. На жену не смотрел.
— С праздником, — сказала Катя.
Платон поднял взгляд.
— А, да. С праздником. Так переведёшь?
Восьмое марта. Половина девятого утра. За окном — серое небо с едва пробивающимся солнцем. На сковородке — блины, которые Катя встала делать в семь, пока все спали. Матвей ещё не вышел из своей комнаты. Юра сидел за столом и делал вид, что не слышит.
— Пятьдесят тысяч, — повторила Катя. — Это много.
— Ну и что? Праздник же. Мама хочет нормально отметить.
Катя положила лопатку на край сковородки. Спокойно. Без резких движений.
— А мы? Мы как отмечаем?
Платон, наконец, оторвался от телефона. Посмотрел на неё с лёгким раздражением — так смотрят на человека, который задаёт очевидный вопрос и этим мешает.
— Катя, ну что ты сразу. Мама одна, ей важно.
Юра за столом чуть опустил телефон. Не поднял взгляд, но явно слушал.
— Хорошо, — сказала Катя. — Я подумаю.
— Что тут думать, просто переведи.
Она не ответила. Перевернула блин. Платон постоял ещё секунду, потом развернулся и ушёл в спальню.
Юра посмотрел на мать. Ему было четырнадцать, и он уже давно умел читать между строк.
— Мам, — сказал он тихо.
— Ешь, — ответила Катя. — Сейчас Матвея разбужу.
Матвей выполз на кухню в девять — растрёпанный, в пижаме с динозаврами, щурясь от света. Плюхнулся на стул рядом с братом.
— С праздником, мам, — сказал он сонно и тут же добавил: — А нам сегодня куда-нибудь пойти можно?
— Посмотрим, — сказала Катя и поставила перед ним тарелку.
— Пап говорил, что в кино сходим.
— Когда говорил?
— На прошлой неделе.
Катя поставила тарелку с блинами на стол, открыла банковское приложение на телефоне и посмотрела на баланс. Шестьдесят три тысячи. Деньги, которые она откладывала три месяца — с декабря. На летнюю поездку с детьми. Они с Юрой ещё в январе смотрели варианты: Карелия, Байкал, хотя бы Краснодарский край.
Она закрыла приложение.
Перевода не будет.
Платон вышел к завтраку через двадцать минут — причёсанный, в чистой рубашке. Налил себе воды, сел за стол, посмотрел на блины.
— Перевела?
— Нет.
Он поставил стакан.
— Почему?
Матвей перестал жевать. Юра не поднимал глаз.
— Потому что это деньги, которые я откладывала на лето, — сказала Катя ровно. — На поездку с детьми.
— Катя, это пятьдесят тысяч, не пятьсот. Я потом верну.
— Ты говорил так про деньги на ремонт в ванной. Три года назад.
Платон сжал губы.
— Это другое.
— Чем?
— Тем, что это моя мать.
Матвей смотрел в тарелку. Юра теперь смотрел на отца — открыто, без страха, — и это было что-то новое. Катя заметила его взгляд и чуть качнула головой: не надо.
— Послушай, — сказал Платон уже тише, взял телефон. — Я сам переведу. Но ты понимаешь, что это выглядит некрасиво? Мама спросит, почему не ты.
— Пусть спрашивает, — сказала Катя и пошла к раковине.
Платон смотрел ей в спину несколько секунд. Потом вышел из кухни — в коридор, к входной двери, туда, где потише.
Матвей поднял голову.
— Они поругались? — спросил он шёпотом у брата.
— Ешь, — сказал Юра точь-в-точь как мать.
Из коридора доносился тихий голос Платона. Катя не прислушивалась специально — но кухня маленькая, а голоса в их квартире разносились хорошо.
— Мам, с праздником. Да, я перевёл. Нет, не она — я сам. Ну, ты же понимаешь, она у нас такая…
Последние слова были сказаны совсем тихо, почти шёпотом, но Катя всё равно их услышала.
Она стояла у раковины, держала руки под водой и думала о том, что «она у нас такая» — это уже лет семь как устойчивое выражение в их семье. Она у нас такая — значит, сложная. Значит, не понимает. Значит, опять что-то не так.
Интересно, когда именно она стала «такой»?
На первом году совместной жизни, когда Ольга Юрьевна приезжала каждые выходные без предупреждения? Или на третьем, когда Катя попросила мужа хотя бы звонить заранее, и это превратилось в большой семейный разговор о неуважении к матери? Или когда родился Матвей, и свекровь две недели жила у них «помогать», а Катя к концу этих двух недель разговаривала с людьми сквозь зубы?
Она закрыла воду.
— Мам, — позвал из кухни Матвей, — а можно я возьму ещё блин?
— Бери, — сказала Катя и пошла обратно.
***
Ольга Юрьевна позвонила в дверь в половине двенадцатого.
Катя открыла — и на секунду просто стояла, потому что не ожидала. Свекровь была в новом пальто, с сумкой, с аккуратно уложенными волосами. Праздничная. Довольная.
— С праздником, Катюша, — сказала она с улыбкой. — Я ненадолго, хотела внуков повидать.
«Внуков» — это было любимое. Ольга Юрьевна умела приезжать к внукам так, чтобы при этом ни разу не посмотреть на Катю без лёгкого прищура.
— Проходите, — сказала Катя.
Матвей уже топал из комнаты — он всегда чуял бабушку как-то заранее, выбегал навстречу.
— Бабуля! — Он повис на ней, и Ольга Юрьевна расцвела по-настоящему, крепко обняла внука, потрепала по затылку.
— Матвеюшка, ты вырос, что ли? Дай посмотрю.
Юра вышел следом — спокойно, поздоровался, дал себя обнять и отошёл к стене. Платон появился из спальни, и они с матерью расцеловались, и он взял у неё пальто, и всё это выглядело как праздничная открытка — тёплая, семейная, правильная.
Катя пошла на кухню.
Ольга Юрьевна зашла на кухню через пять минут. Огляделась — привычным хозяйским взглядом, который Катя научилась не замечать ещё в первые годы.
— Хорошо у тебя, — сказала свекровь и села за стол. — Чисто.
«Чисто» — это тоже был отдельный жанр. Не «уютно», не «красиво». Именно «чисто». Как в больнице.
— Как вы? — спросила Катя, ставя перед ней кружку.
— Да ничего, — сказала Ольга Юрьевна и чуть помолчала. — Платоша сказал, ты не хотела переводить. Я понимаю, деньги считать нужно.
Катя посмотрела на неё.
Ольга Юрьевна улыбалась — мягко, понимающе, именно так, как улыбаются люди, которые говорят одно, а имеют в виду совсем другое.
— Платон перевёл сам, — сказала Катя. — Всё в порядке.
— Ну да, ну да, — кивнула свекровь. — Он у меня всегда такой. Всё сам.
В этом «всё сам» было столько интонаций, что Катя несколько секунд просто молчала. Потом сказала:
— Ольга Юрьевна, вы надолго?
— Нет-нет. Я же говорю — внуков повидать. Мы с Платошей потом в ресторан.
— Я знаю.
Свекровь снова улыбнулась.
— Ты не обижайся. Ну что такого — сын хочет маму угостить. Разве это плохо?
— Нет, — сказала Катя. — Это не плохо.
Она вышла из кухни раньше, чем успела сказать что-нибудь ещё.
Платон поймал её в коридоре.
— Ты нормально себя ведёшь? — спросил он тихо.
— Нормально.
— Катя, она приехала поздравить детей.
— Я вижу.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
Катя посмотрела на мужа. Он стоял близко, говорил вполголоса, и в его голосе была та особая смесь раздражения и просьбы, которую она знала наизусть. Он не хотел скандала. Он никогда не хотел скандала — просто хотел, чтобы всё шло как он решил, тихо и без вопросов.
— Какое лицо? — спросила она.
— Обиженное.
— Я не обиженная, Платон. Я просто думаю.
— О чём?
— О том, что сегодня восьмое марта.
Он моргнул. Не понял — или сделал вид, что не понял. Катя не стала объяснять. Пошла в детскую, где Матвей уже тащил бабушку смотреть новый конструктор.
***
Телефон лежал на подоконнике, и сообщение пришло в час дня — в самый разгар чаепития, когда Ольга Юрьевна рассказывала что-то про соседку, а Матвей периодически влезал со своими репликами, и всё выглядело почти нормально.
Надя Волкова писала редко — только по делу или когда было что-то важное. Они работали в одном офисе, виделись каждый день, и звонков и сообщений в выходные почти не было. Поэтому Катя взяла телефон без особых мыслей.
«С праздником, Катюх! Слушай, я вчера видела Платона в "Центральном" — он там что-то оформлял, столик бронировал, наверное. Весь такой нарядный. Вы куда-то идёте вечером? Завидую!»
Катя перечитала сообщение.
Потом ещё раз.
«Центральный» — это был ресторан на Садовой, куда просто так не заходили. Дорогой, с живой музыкой, со столиками у окна. Катя там была один раз — на корпоративе, года четыре назад. Платон тогда сказал, что они как-нибудь сходят вдвоём. Как-нибудь не случилось.
Она убрала телефон.
За столом Ольга Юрьевна что-то говорила. Матвей смеялся. Юра посмотрел на мать и снова опустил глаза.
— Платон, — сказала Катя, когда они оказались вдвоём в коридоре. — Ты вчера был в «Центральном»?
Он остановился.
Секунда тишины — совсем короткая, но Катя её почувствовала.
— Ну да, — сказал он. — Столик бронировал.
— Для мамы?
— Да, для нас с мамой.
— На сколько человек бронь?
Платон посмотрел на неё.
— На двоих.
Вот и всё. Два слова. Катя кивнула — медленно, как будто что-то записывала внутри себя.
— Понятно, — сказала она.
— Катя, подожди…
— Всё нормально, — сказала она и пошла в кухню.
Нормально — это было неправдой. Но что именно было ненормально, она пока не хотела произносить вслух. Не здесь. Не сейчас, пока свекровь сидит за их столом и рассказывает про соседку.
Вернувшись на кухню, Катя взяла куртки мальчиков — обе, сразу.
— Юра, Матвей, одевайтесь.
— Куда? — спросил Матвей.
— Гулять.
— А бабушка?
— Бабушка остаётся, — сказала Катя ровно. — Нам нужен воздух.
Ольга Юрьевна посмотрела на неё внимательно.
— Катюша, ты куда-то торопишься?
— Нет. Просто давно не гуляли.
— Может, вместе? — предложила свекровь.
— Нет, спасибо, — сказала Катя. — Вам с Платоном, наверное, поговорить надо. Перед рестораном.
Она сказала это совершенно спокойно. Без интонации. Именно поэтому в кухне стало тихо.
Платон стоял в дверях и смотрел на жену. Ольга Юрьевна сложила руки на столе. Матвей уже застёгивал куртку, не понимая, почему все молчат.
Юра понимал. Он взял шапку и первым вышел в прихожую.
***
На улице было холодно и сыро — март не спешил становиться весной, под ногами хлюпало, с крыш ещё капало. Но солнце всё-таки пробилось — неуверенно, боком, как будто тоже не знало, уместно ли оно здесь сейчас.
Матвей сразу же прыгнул в лужу. Брызги полетели во все стороны.
— Матвей! — сказал Юра автоматически.
— Ничего, — сказала Катя. — Пусть.
Она шла рядом со старшим сыном, и некоторое время они молчали — оба. Матвей скакал впереди, изучал каждую лужу, что-то бормотал себе под нос.
— Мам, — сказал наконец Юра.
— Да.
— Он специально бронировал на двоих?
Катя посмотрела на сына. Четырнадцать лет — это уже не ребёнок. Это человек, который всё видит и всё понимает, просто иногда делает вид, что нет.
— Юра, это взрослые дела.
— Я знаю. Но ты ведь сама понимаешь.
— Понимаю.
— И что теперь?
Катя помолчала.
— Ничего страшного не случилось, — сказала она. — Просто нужно кое-что объяснить папе. Спокойно.
Юра кивнул — без особой уверенности, но кивнул.
— Ты правильно сделала, что ушла, — сказал он через несколько шагов.
Катя взяла его за руку — он не убрал. Для четырнадцатилетнего мальчика, который уже несколько месяцев активно делал вид, что держаться за руку с мамой — это не очень круто, это было много.
Они зашли в небольшое кафе на соседней улице — то самое, куда Катя иногда заходила после работы. Простое место: деревянные столики, меню на доске, запах свежего хлеба.
Катя взяла Матвею горячий шоколад и эклер. Юре — американо и кусок морковного торта, который тот долго изучал, прежде чем согласиться. Себе — тоже кофе.
Матвей сразу же потребовал второй эклер.
— Можно? — спросил он с видом человека, который уже знает ответ.
— Можно, — сказала Катя.
Матвей радостно потёр руки. Юра смотрел на мать.
— Ты нормально?
— Нормально, — сказала она и улыбнулась — не наигранно, а по-настоящему, потому что сидеть здесь, в тепле, с обоими сыновьями, было хорошо. Неожиданно хорошо.
— Это же наш праздник тоже, — сказал вдруг Матвей, не отрываясь от эклера. — Ну, мы же тебя поздравляем. Юра, мы поздравляли маму?
— Я поздравлял, — сказал Юра.
— Когда?
— Утром.
— А я? — Матвей поднял взгляд с видом искренней тревоги.
— Ты сказал «с праздником», когда вышел из комнаты, — напомнила Катя.
— А, ну тогда ладно, — успокоился Матвей и откусил ещё кусок.
Катя засмеялась — тихо, но по-настоящему. Юра тоже улыбнулся.
За окном серел март. В кафе было тепло. На столе стояли две кружки и одна высокая чашка с горячим шоколадом, у которой уже почти не было содержимого.
Телефон завибрировал. Платон написал коротко: «Мы уходим. Поговорим вечером».
Катя убрала телефон в карман.
— Пап написал? — спросил Юра.
— Написал.
— И?
— И мы сегодня вечером поговорим.
Юра кивнул. Помолчал. Потом спросил — осторожно, как будто сам не был уверен, стоит ли:
— Мам, вы не разведётесь?
Матвей перестал жевать.
Катя посмотрела на старшего сына. На младшего. На обоих.
— Нет, — сказала она. — Мы поговорим. Это другое.
— Точно?
— Точно.
Матвей снова взялся за эклер — с видом человека, который получил нужный ответ и больше не намерен отвлекаться на взрослые темы. Юра смотрел в окно.
— Слушай, а завтра в кино сходим? — спросил он вдруг.
— Завтра? — Катя задумалась. — Сходим.
— Втроём?
— Втроём.
— Я тоже хочу! — немедленно сказал Матвей. — Я тоже с вами.
— Ты и есть «мы втроём», — сказал Юра.
— А, ну да.
***
Ольга Юрьевна уехала раньше, чем Катя с детьми вернулись домой. Это Катя поняла по тишине в квартире — особой, после-гостевой тишине, когда всё на своих местах, но в воздухе ещё что-то висит.
На кухонном столе стояла чашка, которую Платон не убрал. Рядом — телефон на зарядке, чего он обычно не делал днём.
Дети разошлись по комнатам. Матвей немедленно включил что-то на планшете. Юра закрылся и, судя по тишине, либо читал, либо просто лежал.
Катя сняла куртку, повесила на крючок и пошла на кухню.
Платон пришёл в начале девятого.
Она слышала, как он открыл дверь, снял ботинки, прошёл в коридор. Остановился у кухни.
— Дети дома? — спросил он.
— Да. Матвей уже спит, наверное, — сказала Катя. — Юра нет.
Платон вошёл, сел за стол. Помолчал.
— Хороший ресторан, — сказал он наконец.
— Я знаю. Ты ведь ещё в прошлый раз хотел туда сходить.
Платон поднял взгляд.
— Когда?
— Лет пять назад. Сказал «как-нибудь вдвоём». — Катя посмотрела на него. — Мы не сходили.
Он молчал.
— Платон, я не про ресторан, — сказала Катя. — Ресторан — это просто ресторан.
— А про что?
— Про то, что сегодня утром ты не поздравил меня с праздником. Ты вошёл на кухню и первое, что сказал — «переведи маме деньги». Первое. Утром восьмого марта.
Он открыл рот — и закрыл.
— Я потом поздравил.
— После того, как я сама напомнила.
Платон потёр лоб. Это был его жест — когда он думал или когда ему было неловко. Катя знала его двенадцать лет и умела отличать одно от другого. Сейчас было второе.
— Я не подумал, — сказал он.
— Я знаю, что не подумал. В этом и дело.
***
Они говорили долго. Не кричали — дети были дома, и оба это помнили. Платон несколько раз начинал защищаться, потом останавливался. Катя говорила ровно, без слёз — не потому что ей было всё равно, а потому что за эти годы она научилась говорить именно так: чётко, без лишнего, по делу.
Она говорила о том, что устала быть последней. Что отложенные деньги — это не просто деньги, это три месяца по чуть-чуть, это планы, которые она строила вместе с детьми. Что «мама одна» — это аргумент, который она слышит семь лет, и каждый раз он перекрывает всё остальное.
— Твоя мама не плохой человек, — сказала Катя. — Но ты всегда выбираешь между нами. И всегда одинаково.
— Я не выбираю, — сказал Платон.
— Бронь на двоих — это выбор.
Он молчал.
— Я не прошу тебя перестать заботиться о матери, — сказала Катя. — Я прошу тебя иногда вспоминать, что я тоже здесь.
Платон ушёл спать молча.
Не потому что обиделся — Катя это чувствовала. Просто ему нужно было время. Он всегда был таким: переваривал долго, отвечал потом. Иногда на следующий день. Иногда через неделю. Иногда вообще не отвечал, просто менял поведение — и это считалось ответом.
Катя ещё немного посидела на кухне. Смотрела в окно — на мартовскую ночь, на огни соседнего дома, на голые ветки дерева, которое через месяц начнёт зеленеть.
Потом взяла телефон и написала Наде: «Спасибо за сообщение. Всё хорошо. С праздником».
Надя прислала сердечко и смайл с цветочком.
***
Платон встал раньше обычного.
Катя услышала, как он прошёл на кухню, как зашумела вода. Полежала ещё немного, потом встала тоже.
Он стоял у окна — спиной к ней. Когда она вошла, обернулся.
— Кать, — сказал он.
— Да.
— Я позвонил маме утром. Сказал ей… — Он остановился, подбирая слова. — Сказал, что в следующий раз мы все вместе куда-нибудь пойдём. Ты, я, она, дети.
Катя смотрела на него.
— И что она?
— Сказала, что я всегда всё усложняю.
Катя почти засмеялась — удержалась.
— А потом сказала, что ты, наверное, надавила, — продолжил Платон.
— Конечно.
— Я ответил, что это мой выбор.
Это было не много. Это было не объяснение и не примирение, и не обещание, что всё изменится. Это было просто одно предложение. Но Катя знала цену этому предложению — она знала, чего ему стоило его произнести.
— Хорошо, — сказала она.
Платон кивнул.
— Мы сегодня куда-нибудь идём с детьми?
— В кино. Я вчера пообещала.
— Я тоже?
Катя помолчала секунду.
— Если хочешь.
— Хочу, — сказал он просто.
***
Матвей узнал про кино за завтраком и немедленно начал обсуждать, что именно они пойдут смотреть. Юра спорил. Платон слушал и иногда высказывался. За окном светило мартовское солнце — уже увереннее, чем вчера.
Катя мыла тарелки и слушала, как за её спиной три мужчины её семьи не могут договориться про кино. Матвей настаивал на мультике. Юра говорил, что мультики — это для маленьких. Платон предложил компромисс, от которого оба сына отказались одновременно.
— Мам, скажи ты, — потребовал Матвей.
— Пусть папа решает, — сказала Катя.
Платон посмотрел на неё. В этом «пусть папа решает» не было ни иронии, ни подвоха. Просто слова. Но они оба знали, что ещё вчера утром она бы промолчала, а не сказала этого.
Он кивнул — едва заметно.
— Идём на то, что в два часа, — сказал он сыновьям. — Там посмотрим по ситуации.
Матвей немедленно объявил победу. Юра сделал вид, что согласен из вежливости. Всё шло как обычно.
***
Ольга Юрьевна не позвонила в тот день. И на следующий — тоже.
Она позвонила через три дня — Платону, в середине дня. Катя не слышала разговора, только видела вечером, что муж немного напряжён. Спросила: «Что-то случилось?»
— Мама говорит, что ты ведёшь себя странно, — сказал он.
— В смысле?
— В смысле что ты «что-то задумала». Её слова.
Катя немного помолчала.
— И что ты ответил?
Платон посмотрел на неё.
— Что ничего ты не задумала. Что просто попросила нормального отношения.
— А она?
— Сказала, что я сам не понимаю, как на меня влияют.
Катя кивнула. Это был очень узнаваемый ответ — она слышала его интонацию, хотя и не слышала самих слов. Ольга Юрьевна умела выстраивать разговор так, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней.
— Ты ей веришь? — спросила Катя.
— Нет, — сказал Платон. — В этот раз — нет.
***
Они с Ольгой Юрьевной не помирились. Не потому что кто-то хлопнул дверью или сказал что-то непоправимое — просто между ними теперь стояло то утро: блины на сковородке, пятьдесят тысяч, бронь на двоих. И обе знали об этом.
Катя не ждала примирения. Она давно поняла, что некоторые вещи не «рассасываются» — они просто становятся частью пейзажа, с которым учишься жить.
Зато в апреле они с детьми начали планировать лето по-настоящему — разложили карту, Матвей тыкал пальцем куда попало, Юра читал про маршруты. Платон иногда подходил, смотрел через плечо.
Однажды сказал: «Я тоже хочу поехать».
Катя подвинулась, давая ему место у стола.
— Тогда смотри.
Он посмотрел. Матвей немедленно потребовал, чтобы папа выбрал «самое интересное». Юра сказал, что папа выберет что-нибудь скучное. Платон возмутился.
За окном шёл апрельский дождь. В квартире было тепло и немного шумно.
Катя смотрела на карту и думала о том, что восьмое марта было всего месяц назад — а ощущалось как другая жизнь. Не потому что всё изменилось. А потому что она наконец сказала вслух то, что давно знала. И мир от этого не рухнул.
Он просто стал чуть честнее.
Катя думала, что самое сложное позади. Что муж наконец услышал её, что летняя поездка всё исправит. Но она не знала, что Ольга Юрьевна уже забронировала путёвку в тот же санаторий. И приедет она не одна...
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...