Егор Савельев ушёл в тайгу в конце октября, когда земля уже схватилась первым морозом, а лиственницы стояли голые и тихие. Он взял с собой только рюкзак, топор и небольшой запас круп. Ни записки не оставил, ни объяснений. Просто закрыл дверь дома, сел в старый уазик, доехал до края деревни и дальше пошёл пешком. Уазик так и остался стоять у обочины. Его потом деревенские растащили на запчасти — не сразу, но растащили.
Что именно он увидел тем утром, знали немногие. Сосед Василич говорил, что Егор вернулся домой раньше обычного и застал жену не одну. С кем именно — Василич не уточнял, только качал головой и добавлял, что мужик Егор был незлой, незаслуженно с ним так вышло. Жена его, Светлана, уехала из деревни через месяц. Куда — никто не знал. Дом заколотили, и он простоял так несколько лет, пока не сгнил окончательно.
Про Егора сначала говорили — пропал. Потом — погиб в тайге. Потом забыли. Деревня маленькая, своих забот хватало.
Но Егор не погиб. Он нашёл себе место километрах в сорока от ближайшего жилья, у небольшой реки с тихим течением, срубил избу, обустроился. Он умел многое — в молодости работал фельдшером, потом бросил, занялся травами, пчёлами, деревом. В деревне его уважали, ходили к нему с разным: кто с хворью, кто за советом. Он никому не отказывал, брал за работу редко, чаще — просто так. Говорили про него — знахарь. Он не возражал.
В тайге он прожил так, как, наверное, давно хотел, только не признавался себе в этом. Тишина, река, лес. Летом заготавливал травы, осенью — грибы и ягоды, зимой охотился. Иногда приходили к нему люди — не деревенские, а случайные: охотники, геологи, раз пришёл совсем молодой парень с воспалением, которое уже шло на гнойник. Егор его выходил за три дня, отправил восвояси и думать забыл. Людей он не сторонился, но и не искал. Ему хватало того, что было.
Шли годы. Он уже плохо считал их. Седина в бороде стала гуще, руки огрубели, но держали инструмент по-прежнему крепко. По утрам он выходил на берег реки, слушал, как течёт вода, и думал о чём угодно — только не о Светлане. Со временем получалось всё лучше.
В тот день, когда у края поляны остановился автомобиль, Егор колол дрова. Машина была незнакомая — тёмная, городская, явно не приспособленная для таёжных дорог. Как она вообще сюда добралась — уже вопрос. Из машины вышел мужчина лет тридцати пяти, в куртке не по погоде лёгкой, и остановился, не решаясь подойти ближе.
Егор воткнул топор в колоду и посмотрел на него.
— Ты к кому? — спросил он.
— К вам. Если вы Егор Савельев.
— Допустим.
Мужчина сделал несколько шагов.
— Меня зовут Антон. Антон Лесников.
Егор не ответил. Имя было чужое, лицо незнакомое.
— Мне сказали, что вы умеете лечить. Не в обычном смысле, — Антон говорил осторожно, подбирая слова. — Я объездил врачей. Московских, питерских. Мне говорят разное, и ни один не может объяснить толком. Мать умирает.
— Сколько ей лет?
— Шестьдесят два.
— Что говорят врачи?
— Сначала говорили одно, потом другое. Сейчас говорят, что почки отказывают, но не могут понять, почему именно так быстро. Три месяца назад была здорова, сейчас лежит.
Егор помолчал.
— Откуда про меня узнал?
— Охотник один. Сказал, что вы лет пять назад вытащили его напарника с заражением крови. Я искал долго, честно говоря.
— Привезти её сюда сможешь?
— Смогу. Она ещё передвигается, но плохо.
— Приезжайте.
Антон смотрел на него с таким видом, будто ожидал иного ответа — торга, условий, расспросов.
— Вот и всё? — спросил он.
— А что ещё нужно?
— Ну... я думал, вы спросите что-нибудь. Про деньги, например.
— Деньги мне здесь некуда тратить. Привозите мать.
Антон уехал, а Егор вернулся к дровам. Что-то в этом парне было знакомое — не лицо, а что-то другое, в жестах или в голосе. Он отогнал это ощущение и занялся своим делом.
Мать Антона привезли на следующий день. Её звали Светлана Николаевна.
Егор стоял на крыльце и смотрел, как Антон помогает ей выйти из машины. Женщина была худой, движения медленные, лицо осунувшееся. Она подняла голову и посмотрела на него.
Они смотрели друг на друга секунд десять. Может, больше.
— Здравствуй, Егор, — сказала она.
Антон переводил взгляд с одного на другого и не понимал.
— Вы знакомы? — спросил он наконец.
Ни Егор, ни его мать не ответили сразу. Потом Егор сошёл с крыльца.
— Заходите, — сказал он. — Чай будет.
В избе было тепло и пахло травами. Антон усадил мать на лавку и сел рядом. Егор поставил чайник и встал у окна, спиной к ним.
— Ты мог не принять нас, — сказала Светлана.
— Мог.
— Но принял.
— Человек болен, — коротко ответил Егор. — Я принимаю всех.
Антон смотрел на мать.
— Ты можешь объяснить, что происходит?
— Егор — мой бывший муж, — сказала она просто.
Антон долго молчал. Потом повернулся к Егору.
— И вы всё равно согласились?
— Я уже сказал — принимаю всех.
Чай пили молча. Потом Егор попросил Антона выйти и осмотрел Светлану. Спрашивал коротко, профессионально, без лишнего. Она отвечала тихо. По тому, что она описывала, и по тому, что он видел сам, у него складывалась картина. Не окончательная, но уже достаточно ясная.
— Почки действительно страдают, — сказал он. — Но причина не в них. Это вторичное. Есть хроническое отравление, давнее. Ты работала с химией?
— Красильный цех.
— Вот тебе и ответ. Московские эскулапы лечат следствие, а не причину.
— Они говорили о диализе.
— Возможно, до этого и дойдёт. Но сначала попробуем иначе.
Она смотрела на него.
— Ты не изменился, — сказала она.
— Изменился. Просто ты не видела меня всё это время.
— Егор...
— Не надо, — сказал он ровно, без злобы. — Не сейчас. Я займусь твоим лечением, и это всё, что сейчас важно.
Антон вернулся в избу и остался. Егор не возражал — места хватало, а лишние руки в хозяйстве не мешали. Парень оказался непривередливым, к работе пригодным. Колол дрова без напоминания, воду носил, в готовке не путался. На третий день он разговорился.
— Вы столько лет здесь живёте один, — сказал он вечером, когда они сидели у печи. — Не тяжело?
— Привык.
— У вас никого нет? Совсем?
— Совсем.
Антон помолчал.
— Мать никогда не рассказывала про вас. Я вообще не знал, что вы существуете.
— Незачем было рассказывать.
— Вы на неё злитесь?
Егор посмотрел на него.
— Это тебя зачем интересует?
— Просто хочу понять. Вы помогаете ей, хотя она вас... хотя между вами было что-то плохое. Большинство людей так не поступают.
— Большинство людей много чего не делают, — сказал Егор. — Это не значит, что так правильно.
Светлане он готовил отвары трижды в день. Что-то из корней, что-то из сушёных листьев, пропорции менял по ходу — смотрел, как реагирует организм, и корректировал. На пятый день она сказала, что впервые за два месяца нормально поспала. На восьмой — встала без посторонней помощи и дошла до реки сама.
— Лучше стало, — сказала она Егору.
— Вижу.
— Ты всегда умел. С самого начала умел.
Он не ответил. Она попробовала ещё раз.
— Я не просила Антона тебя искать. Он сам нашёл.
— Знаю.
— Егор, я понимаю, что не имею права ни на что. Но мне надо сказать.
— Говори.
Она смотрела на воду.
— Я была дурой. Молодой и дурой. Это не оправдание, просто факт. Я искала тебя потом. Несколько лет искала. Уже поздно было, я понимала, но всё равно искала.
— Нашла же.
— Нашла, — она помолчала. — Антон нашёл. Он очень настойчивый.
Егор стоял рядом и смотрел на реку.
— У него есть отец? — спросил он.
— Был. Умер давно.
— Тот самый?
Светлана ответила не сразу.
— Да. Тот самый.
Егор кивнул и больше ничего не спросил.
Антон всё это время старался не встревать, но однажды всё же не выдержал. Они с Егором чинили забор, когда он вдруг остановился и сказал:
— Она очень переживала всю жизнь. Я не знал, из-за чего именно. Теперь понимаю.
— Антон, — сказал Егор.
— Что?
— Ты хороший парень. Не лезь в чужое прошлое.
— Это не только чужое.
Егор на него посмотрел.
— Ты хочешь что-то спросить — спрашивай прямо.
Антон отложил доску.
— Вы могли бы простить её?
— Я давно её простил.
— Тогда почему...
— Прощение — это одно, — сказал Егор. — Жизнь назад не перематывается. Я живу здесь. Она жила там. Это уже не исправить, и незачем.
Антон помолчал.
— Она одна. Совсем одна.
— Я знаю.
— И вы...
— Антон. — Егор взял доску и приставил к забору. — Придержи.
Разговор был закончен.
Через две недели Светлане стало заметно лучше. Отёки спали, цвет лица улучшился, она начала есть нормально. Егор дал ей запас трав с подробным описанием, как заваривать и в каких пропорциях. Сказал, что к городским врачам всё равно идти надо — для контроля, не для лечения.
В день отъезда Антон грузил вещи в машину, а Светлана стояла у крыльца и смотрела на Егора.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— Егор. Можно я иногда... напишу тебе? Или передам с кем-нибудь?
Он смотрел на неё долго.
— Пиши, — сказал он наконец. — Если хочется.
Антон подошёл и протянул руку.
— Спасибо вам. Серьёзно.
— Береги мать.
— Это вы умеете — одной фразой, — усмехнулся Антон.
Машина уехала. Егор постоял, глядя ей вслед, потом зашёл в избу. На столе осталась чашка — та, из которой пила Светлана. Он взял её, повертел в руках и поставил обратно.
За окном шумела тайга. Река несла свою воду. Всё было как обычно, только внутри что-то сдвинулось с места — не болезненно, а как бывает, когда долго стоявший камень наконец переложат туда, где ему следует лежать.
Письмо пришло через месяц — Антон передал его через охотника, который изредка заходил к Егору. Светлана писала коротко: анализы улучшились, врачи удивляются, чувствует себя лучше, чем за последние два года. В конце написала: «Не знаю, правильно ли, что мы нашли тебя. Но я рада».
Егор прочитал письмо дважды, сложил и убрал в ящик стола. Потом вышел на берег реки, сел на камень и долго сидел, слушая воду. Ответил он не сразу — долго не мог подобрать слова. Когда наконец написал, получилось немного. Но именно столько, сколько нужно.
«Правильно. Выздоравливай».