Картофелина выскользнула из рук и шлёпнулась в ведро с очистками. Лена выругалась про себя, подцепила её обратно и тут же услышала над ухом:
— Потоньше срезай. Это ж первая картошечка, а ты как будто кабана свежуешь.
Свекровь стояла за спиной — непонятно, сколько уже. Ножик тупой, руки в коричневых разводах, спина гудит с шести утра.
СНТ «Родник» под Серпуховом. Шесть соток, домик-скворечник без удобств, туалет на улице, вода из колонки в ста метрах. Андрей ещё в машине обещал: «Отдохнёшь от города, воздухом подышишь, шашлычки пожарим». Лена кивала и думала: ну да, шашлычки. Майские у свекрови — это святое.
Только шашлычки жарил муж с Костей, мужем Марины, а Лена с шести утра не присела.
— Теплицу помой, пока солнце не встало, — это в семь.
— Грядки прополи, сорняк задушит, — в девять.
— Обед на десять человек, Маринка с семьёй к двенадцати приедут, — в десять.
Лена таскала воду вёдрами, резала салаты на столе, который качался при каждом движении ножа. На работе завал, отчёт горит, а она тут огурцы крошит.
— Лен, посуду в тазике мой, не в вёдрах, — золовка Марина нависла над ней, руки в боки. — Воду экономь. Колонка далеко, мужикам ещё умываться.
— Стараюсь.
— Старайся лучше. Мама говорит, квас странный для окрошки взяла. Кислый.
Квас был «Очаковский». Тот самый, который свекровь сама одобрила в магазине. Но Галина Ивановна уже забыла.
— Укроп мельче режь, — добавила Марина. — Мама крупные куски не любит.
Развернулась и пошла к беседке. Там сидели все: Андрей, Костя, дети — Димка с Настей — и сама Галина Ивановна в плетёном кресле. Как на троне.
Лена посмотрела на свои руки. Красные, распаренные, с заусенцами. Восемь лет замужем. Восемь майских на этой даче.
— Лен, окрошку скоро? — крикнул муж от мангала. — Проголодались!
— Скоро.
С утра — чашка растворимого кофе. Больше ничего.
Обед прошёл как обычно. Галина Ивановна во главе стола, комментарии к каждому блюду.
— Салат пересолен.
— Картошка разварилась.
— Окрошка жидкая, колбасы мало положила.
Лена молчала. Андрей тоже — он при матери всегда молчит, только кивает. Марина с Костей переглядывались. Их дети носились по участку, визжали, роняли грабли.
— Андрюш, грабли где? — спросила вдруг Галина Ивановна. — Пусть Лена траву сгребёт после обеда. Вчера косила, убрать надо.
— В сарае вроде.
Лена отложила ложку.
— Я ещё не поела.
На неё посмотрели как на говорящую табуретку.
— Ну поешь и сгребёшь, — сказала свекровь. — Что тут такого? Все работаем.
Кто работает? Кто воду таскал? Кто картошку чистил? Кто посуду в тазике мыл, экономя воду для умывания мужиков?
Но Лена промолчала. Как всегда.
После обеда пошла в дом за солью — свекровь захотела помидоры дорезать. Дверь приоткрыта, голоса слышно отчётливо. Галина Ивановна и Марина.
— Квартиру на тебя перепишу, пока жива. Адвокат объяснил: если в браке живут и не разведутся, она имеет право на долю. Представляешь? Прописалась — и ей, значит, полагается.
— А Андрей что?
— Андрюша мямля, сама знаешь. Не понимает в таких делах. Но я ему объясню. Квартира моя, мне мать оставила. Я решаю, кому достанется.
— А если Ленка узнает?
— Что она узнает? Окрошку варит, посуду моет. Ей не до квартир.
Марина хмыкнула. Тихо, противно.
Лена стояла у двери. Восемь лет. Ремонт за её счёт. Мебель её. Техника её. И вот так — «ей не до квартир».
Достала телефон. Включила диктофон.
— Ремонт они за свой счёт делали, это да, — продолжала свекровь. — Но их проблемы. Захотели в хорошей квартире жить — сделали. Я не просила.
— А чеки у них есть?
— Какие чеки? Кто их хранит? Давно выбросили небось.
Лена стояла и слушала. Миллион триста за ремонт. Кухня — двести восемьдесят. Техника — сто тридцать. Стиральная машина, холодильник, кондиционер. Всё её. Всё на её деньги.
Чеки она хранила. Все. В папке на антресолях, по годам разложены.
Вошла в комнату. Свекровь с Мариной замолчали.
— Соль забыла.
— Давно тут? — спросила Галина Ивановна. Голос напряжённый.
— Только подошла.
Свекровь кивнула. Марина отвела глаза.
Лена взяла солонку и вышла. Телефон в кармане. Запись идёт. Шестнадцать минут.
Нашла мужа у мангала. Он сидел на раскладном стуле, ковырял палочкой угли.
— Андрей, на минуту.
Отошли к забору.
— Ты знал, что мать квартиру на Марину переписывает?
Муж отвёл глаза. Плечи вверх, руки в карманы — его фирменное.
— Ну, говорила что-то.
— Говорила что-то или конкретно сказала?
— Лен, это же её квартира. Её право. Мы не на улице окажемся, что-нибудь снимем.
— Что-нибудь снимем. Восемь лет брака. Ремонт за мои деньги. Мебель моя. Техника моя. И мы «что-нибудь снимем».
— Не начинай. Праздники же.
— Да, праздники. Я с шести утра на ногах, твоя мать командует, сестра учит воду экономить, а вы шашлыки жарите и обсуждаете, как меня из квартиры выставить.
— Никто тебя никуда не выставляет.
— Нет? А адвокат зачем? Галина Ивановна сказала — адвокат консультировал, как сделать, чтобы я на долю не претендовала.
Молчит.
— Знал и молчал. Восемь лет. Я думала — семья. А я, оказывается, временно проживающая.
— Ну что ты истеришь? Потом поговорим, не при всех.
— Почему не при всех? Давай при всех.
Пошла к столу. Галина Ивановна разливала чай, Марина резала помидоры, Костя листал телефон. Дети в стороне играли в бадминтон.
— Галина Ивановна. Я случайно услышала ваш разговор. Про квартиру.
Тишина. Свекровь медленно поставила чайник.
— Подслушивала, значит.
— За солью шла. Но неважно. Хочу уточнить. Ремонт в вашей квартире — миллион триста тысяч рублей. Чеки сохранены. Кухня — двести восемьдесят тысяч. Моя премия за два с половиной года. Стиральная машина — сорок пять. Холодильник — пятьдесят пять. Кондиционер — тридцать. Всё мои деньги. Итого миллион семьсот десять тысяч.
— Что ты несёшь?
— Факты. Вы живёте в квартире, отремонтированной за мой счёт. Пользуетесь моей техникой. И собираетесь переписать всё на дочь, а меня оставить ни с чем. Это называется неосновательное обогащение. У меня тоже есть адвокат.
— Какой адвокат! — вскинулась Марина. — Ты вообще кто? Приехала на всё готовое и права качаешь!
— На всё готовое? Когда я пришла в эту квартиру, там был ремонт семьдесят какого-то года, ржавые трубы и тараканы. Всё, что там сейчас, — моё.
— Андрей! Ты слышишь?
Андрей стоял в стороне. Молчал.
— Андрюша, скажи ей!
— Мам, ну может, не надо так сразу. Обсудим спокойно.
— Спокойно? Она мне угрожает!
— Не угрожаю, — сказала Лена. — Предупреждаю. Пока не закрыт иск о взыскании, вы ничего переписать не сможете. Обеспечительные меры. Это я у адвоката уточнила ещё полгода назад. Когда вы первый раз при мне ляпнули, что квартира ваша и Андрюше не достанется.
Галина Ивановна смотрела на невестку так, будто видела впервые.
— Ты всё это время планировала?
— Я всё это время надеялась, что не дойдёт. Ошиблась.
Вызвала такси до станции. Пятьсот восемьдесят рублей, подача через двадцать минут.
Андрей догнал у крыльца.
— Ты что творишь? Это же семья!
Лена остановилась. Посмотрела на него. На этого мужчину, за которого вышла восемь лет назад. Тогда казался надёжным. Спокойным. Сейчас — просто мямля, который боится матери больше, чем потерять жену.
— Семья — это когда не обсуждают за спиной, как тебя ограбить, пока ты окрошку варишь.
— Да никто не грабит! Мать просто хочет обезопасить имущество.
— От кого? От меня?
— Ну мало ли, разведёмся.
— Вот и разведёмся.
Андрей осёкся.
— В смысле?
— В прямом. Заявление подам в понедельник.
— Ты обалдела? Из-за какой-то квартиры семью рушить?
— Не из-за квартиры. Из-за того, что восемь лет я работала на твою семью, а твоя семья думала, как меня кинуть.
— Лен, давай поговорим. Не уезжай так.
— Андрей, я восемь лет разговаривала. С тобой, с матерью твоей, с сестрой. Вы не слышите. Вам не надо слышать. Вам надо, чтобы я молчала и делала что говорят.
Такси моргнуло фарами у ворот.
— Пока.
Подхватила сумку и пошла. Не оглядываясь.
Подруга Света жила в Подольске, в двушке на третьем этаже. Позвонила с вокзала — Света спросила только:
— Раскладушку или диван?
— Диван, если можно.
— Приезжай.
Вечером сидели на кухне. Лена рассказывала: про дачу, про окрошку, про разговор под дверью, про запись.
— Ну ты даёшь, — сказала Света. — Восемь лет терпела.
— Не терпела. Надеялась.
— На что?
— Что изменится. Станет самостоятельным. Перестанет во всём слушаться мать.
— И как?
Лена покачала головой.
— Знаешь, что он сказал? «Мало ли, разведёмся». Не «мы не разведёмся». Не «я тебя люблю». А «мало ли». То есть он изначально допускал, что я временная.
— Козёл.
— Не козёл. Мамин сын. Навсегда.
В понедельник подала заявление на развод. Во вторник — иск о взыскании неосновательного обогащения. В среду позвонил Андрей.
— Мать в больницу попала. Давление скакнуло после твоего выступления.
— Сочувствую.
— Сочувствуешь? Ты её в могилу загоняешь своими исками!
— Андрей, твоей матери шестьдесят два. Переживёт. А я свои деньги вернуть хочу.
— Какие деньги! Мы семья были!
— Были. Именно — были.
Он ещё говорил про совесть, про благодарность, про то, что её приютили. Лена послушала минуту и положила трубку.
Приютили. Квартира, в которой она жила восемь лет, делала ремонт, покупала технику, платила коммуналку — и её «приютили». Как бездомную собачку.
Через неделю позвонила Марина.
— Совсем стыд потеряла? Мать на таблетках, Андрей не ест, а ты права качаешь!
— Марина, у меня чеки на миллион семьсот. Мои деньги. Заработала. Не украла, не выпросила. И хочу вернуть.
— Кому нужны твои чеки! В чужую квартиру пришла, жила на всём готовом!
— На всём готовом — на советских обоях и ржавых трубах?
— Благодарна должна быть, что вообще пустили!
— Благодарна? Твой брат меня в ЗАГС привёл, а не на паперть. Я жена, не приживалка.
— Бывшая жена.
— Уже почти.
Марина бросила трубку.
Суд назначили на август. Три месяца Лена жила у Светы, ездила на работу через всю Москву, собирала документы. Выписки со счетов, договоры, гарантийные талоны. Адвокат сказал — дело хорошее, всё зафиксировано.
— Могут предложить мировое. Вернуть часть и разойтись.
— Пусть предлагают.
За три месяца Андрей написал дважды. «Может, поговорим?» И через две недели: «Ты делаешь ошибку».
Лена не ответила.
Галина Ивановна выписалась из больницы. Квартиру на Марину переписать не могла — на имущество наложили арест до окончания разбирательства.
В конце июля приехала мать из Калуги. Банки с вареньем и много вопросов.
— Дочь, уверена, что правильно делаешь?
— Мам, неправильно было терпеть восемь лет.
— Но они тебя приняли в семью.
— Использовали. Разные вещи.
— Андрей тебя любил.
— Может. Но маму — больше. И всегда будет.
Мать вздохнула.
— Я тебя не так воспитывала. Думала, терпеливее будешь.
— Была терпелива. Восемь лет. Хватит.
— Что теперь?
— Суд. Развод. Новая жизнь.
— Одной тяжело.
— Знаю. Но ещё тяжелее — с человеком, который считает тебя временной.
В августе позвонил Андрей. Голос другой — не злой, усталый.
— Мать предлагает мировое. Семьсот тысяч.
— Миллион семьсот, Андрей. Не семьсот.
— Откуда у неё миллион семьсот?
— Не моя проблема. Кредит пусть берёт. Или квартиру продаёт — ту, которую Маринке хотела.
— Жестокая ты.
— Справедливая. Разные вещи.
— Могли бы по-человечески.
— Могли. Если бы вы ко мне по-человечески относились.
Помолчал.
— Скучаю по тебе.
Лена прикрыла глаза. Восемь лет. Было и хорошее, и плохое. Но хорошее не перевешивает предательства. Не перевешивает «мало ли, разведёмся».
— До свидания, Андрей.
Первое заседание — в сентябре. Лена сидела рядом с адвокатом, смотрела на Галину Ивановну через зал. Свекровь постарела за эти месяцы. Или раньше не замечала.
Судья изучала документы.
— Ответчик, оспариваете представленные документы?
Адвокат Галины Ивановны — молодой парень в мятом костюме — листал бумаги.
— Факт несения расходов истицей не оспариваем. Однако считаем, что расходы произведены добровольно, в рамках семейных отношений, и возврату не подлежат.
— То есть подтверждаете, что ремонт и техника оплачены истицей?
— Да, но...
— Хорошо. Истица, проживали в данной квартире?
— Да. Восемь лет.
— Регистрация была?
— Да.
— Чьи денежные средства на ремонт?
— Мои личные. Премии и сбережения.
Галина Ивановна сидела, сжав губы. Андрей рядом смотрел в пол.
— Суд удаляется для принятия решения. Следующее заседание через три недели.
Три недели. Потом ещё заседание. Потом, может, апелляция. Месяц, полгода, год?
У выхода догнал Андрей.
— Подожди. Мать готова на миллион двести. Это все сбережения.
— Миллион семьсот.
— Нету. Пенсия маленькая, накоплений нет.
— А Марина? Которая так квартиру хотела?
— У Марины своя семья, расходы.
— И у меня своя жизнь. Миллион двести — мало.
— Войди в положение.
Лена посмотрела на него.
— Андрей, ты восемь лет просил войти в положение. Твоей матери. Сестры. Твоё. Я входила. Теперь — всё. Вхожу только в своё.
Через три недели суд вынес решение: взыскать с Галины Ивановны миллион четыреста тысяч. Не полную сумму — часть расходов признали совместными, поскольку Лена тоже пользовалась квартирой.
Галина Ивановна подала апелляцию.
Развод оформили в октябре. Лена стояла в ЗАГСе, ставила подпись. Восемь лет — одна подпись.
Андрей рядом. Молча. Потом:
— Может, зря мы так.
Лена забрала свидетельство и вышла.
К ноябрю апелляцию отклонили. Миллион четыреста — в течение трёх месяцев. Денег у свекрови не было.
— Машину продаст, — сказала Света. — «Нива» у неё.
— «Нива» столько не стоит.
— Тогда дачу.
— Дача копейки. Домик на соплях и шесть соток.
— Значит, квартиру. Ту самую, Маринкину.
Лена пожала плечами.
В декабре пришёл первый перевод — пятьсот тысяч. Без звонка, без сообщения. Просто цифры на экране.
Лена ждала торжества. Или хотя бы удовлетворения.
Пустота.
Света позвонила:
— Отметим?
— Что?
— Победу! Справедливость!
— Свет, какая победа. Восемь лет потеряла.
— Зато свободна. И при деньгах.
— При части денег. Без жилья.
— Найдёшь. А от козла избавилась — и хорошо.
Может, права. Может, когда-нибудь посмотрит иначе.
Под Новый год сняла комнату в Подольске. Маленькую, с окном во двор. Но своя. Без свекрови, без золовки, без тазиков для экономии воды.
Светка зашла с мандаринами.
— С новосельем!
— Спасибо.
— Планы на праздники?
— Спать.
— А потом?
— Работать. Копить на квартиру.
— Одна?
— Пока одна.
Светка обняла.
— Молодец. Правда.
Лена не знала, молодец или нет. Знала только — больше не будет чистить картошку на десять человек, пока за спиной обсуждают, как её обобрать.
Поставила мандарины на тумбочку. Надо купить нормальный нож. Свой. Острый.