Нина держала поминальную тарелку со сколом на краю — ту самую, из которой три года кормила свекровь с ложечки — и вдруг поняла, что хочет швырнуть её об стену. Прямо сейчас, когда год со смерти, когда золовки пришли «помочь разобрать вещи».
— Ну это вообще выбросить можно, зачем такое хранить, — Людмила, младшая сестра мужа, забрала тарелку из рук и поставила на стол к остальной посуде. — Давай дальше разбирать, у меня времени мало.
Нина промолчала. Она вообще последний год много молчала.
— А сервиз где мамин, который на двенадцать персон? — Галина, старшая сестра, заглядывала в шкаф и двигала чашки. — Нина, ты куда сервиз дела?
— Там же стоит, на верхней полке.
— Тут только десять тарелок.
— Две разбились. Когда Анну Петровну переворачивали, локтем задели.
Галина посмотрела на Нину так, будто та призналась в краже государственной собственности.
— Разбились. Понятно. Мама этот сервиз тридцать лет берегла.
Нина чуть не ответила, что мама последние три года вообще не знала, какой сейчас год и как зовут её дочерей, но промолчала. Толку-то.
Анна Петровна слегла три года назад. Сначала ещё сидела, потом только лежала, потом уже и голову держать перестала. Сосуды в голове не выдержали, врачи сказали — последствия тяжёлые.
Нина тогда первая приехала, потому что жили они со свекровью в соседних подъездах.
— Анна Петровна на кухне упала, я в глазок увидела, как она за хлебом выходила, а потом грохот, — говорила соседка по телефону.
Нина вызвала скорую, потом слесаря, потом плакала в приёмном покое, потом звонила Вите на вахту в Новый Уренгой. Муж приехал через неделю, когда Анна Петровна уже была дома, с одной рукой, которая не слушалась, и с речью, которую надо было угадывать.
— Ну ты присмотри пока, — сказал тогда Витя. — Мне на вахту надо, сама понимаешь, деньги нужны. Девчонки помогут.
Девчонки — это сёстры. Галине тогда было пятьдесят два, Людмиле сорок семь. Обе жили в Саратове, обе работали, обе были очень заняты.
— Я по воскресеньям буду заезжать, — пообещала Галина.
— А я когда смогу, — добавила Людмила. — У меня же внуки, ты понимаешь.
Нина понимала. Она тогда ещё работала в бухгалтерии на мебельной фабрике, но быстро поняла, что свекровь одну оставлять нельзя. Уволилась. Витя сказал, что денег хватит, он же на севере получает нормально.
Денег хватало на еду, памперсы для взрослых и лекарства. На сиделку не хватало.
— Нина, а где мамины серьги с изумрудами? — Галина уже перешла к комоду в спальне.
— Какие серьги?
— Папа ей дарил на серебряную свадьбу. Такие, с зелёными камушками.
— Я не знаю. Может, Анна Петровна кому-то отдала раньше, до болезни.
— Кому она могла отдать?
Галина переглянулась с Людмилой. Нина почувствовала, как уши загорелись — это у неё с детства так, когда обидно.
— Я серьги не видела.
— Ну да, конечно, — Галина хмыкнула. — Просто исчезли.
Людмила промолчала, но посмотрела на Нину как-то косо. Нина села на стул и сложила руки на коленях. Пусть ищут. Пусть что хотят думают.
Свекровь в первый год ещё узнавала людей. Иногда. Называла Нину то Ниной, то Галей, то вообще Машей, хотя никакой Маши в семье не было. Потом перестала узнавать совсем, но на голос реагировала. Нина читала ей вслух газету, рассказывала, что во дворе новую детскую площадку поставили, что у соседки кот пропал и нашёлся.
— Ты с ней как с маленьким ребёнком, — говорила приходящая медсестра, которая уколы делала раз в неделю. — Это правильно.
Нина не знала, правильно или нет. Она просто не умела по-другому.
Галина приезжала по воскресеньям первые два месяца. Потом стала через воскресенье, потом раз в месяц. Привозила тортик, сидела полчаса, говорила маме бодрым голосом про погоду и уезжала.
— Молодец, держишься, — говорила она Нине. — Ты же справляешься?
Нина справлялась. Куда ей было деваться.
Людмила заезжала реже. Всегда с внуками, которые боялись бабушку и жались к маме.
— Ну ладно, мы пойдём, а то дети устали, — говорила Людмила через пятнадцать минут. — Ты звони, если что.
Нина звонила. Когда свекровь температурила три дня и Нина не спала вообще. Когда надо было в поликлинику везти на комиссию для переоформления инвалидности. Когда самой стало плохо и надо было кого-то попросить посидеть хотя бы пару часов.
— Ой, я сегодня не могу, у меня запись к врачу, — отвечала Галина.
— А я за городом, у сватов, — отвечала Людмила.
Витя звонил каждый день, спрашивал, как мама. Нина отвечала, что нормально. Что было отвечать? Что она памперсы меняет по пять раз в день и от запаха уже не морщится? Что свекровь ночами кричит и Нина спит по три часа? Что соседка снизу прибегала ругаться из-за шума?
— Ты молодец, — говорил Витя. — Вот отработаю контракт, приеду, всё сам буду делать.
Контракт заканчивался, начинался новый. Витя приезжал на неделю, ходил по квартире потерянный, не знал, что делать с матерью, и уезжал обратно.
— Сберкнижка где? — Галина уже сидела за столом с блокнотом и ручкой. — Там же что-то должно быть.
— В серванте, в верхнем ящике.
Галина достала книжку, полистала.
— Тут восемнадцать тысяч. И всё?
— Пенсия у Анны Петровны была небольшая, а памперсы дорогие.
— Она же за коммуналку не платила последние годы, вы же за неё платили.
— Платили из её пенсии. Что оставалось — на лекарства уходило.
— То есть ты хочешь сказать, что за три года ничего не накопилось?
Нина посмотрела на Галину и впервые за весь день ответила не сразу, а подождала, пока голос выровняется.
— Памперсы для взрослых стоят полторы тысячи за упаковку. Упаковки хватает на неделю. Посчитай сама.
— Ладно, — Галина записала что-то в блокнот. — Значит, остаётся дом в деревне и гараж. Гараж можно тысяч за сто пятьдесят продать, если повезёт.
— Не знаю, — честно ответила Нина.
— А дом надо смотреть, в каком он состоянии. Людмила, ты когда последний раз там была?
— Лет пять назад, на юбилее дяди Коли.
— Ну вот и съездим, посмотрим. Нина, ты с нами поедешь?
Нина не сразу поняла, что её спрашивают. Она смотрела на поминальную тарелку со сколом и думала, что три года просидела в этой квартире, три года свою жизнь на паузу поставила, а теперь её спрашивают, поедет ли она смотреть дом, который будут делить без неё.
— Нет, — сказала Нина. — Я не поеду.
Свекровь умерла в марте. Нина была рядом, держала её за руку, потому что ночью стало понятно, что это последняя ночь. Вызвала врача, но врач только констатировал.
Витя приехал на похороны, провёл неделю и уехал. Сёстры организовывали поминки, приглашали родственников, выбирали венки. Нина сидела как чужая, потому что три года она была главной, а теперь стала никем.
На девять дней пришли соседи, на сорок дней только самые близкие. На год решили собраться втроём с сёстрами, без гостей.
— Мама бы не одобрила, если бы мы чужих людей на год приглашали, — сказала Галина. — Это семейное дело.
Нина кивнула. Она была в семье двадцать три года, но, видимо, всё равно считалась чужой.
— Так что с домом решим? — Галина отложила блокнот. — Витя по телефону сказал, что ему некогда этим заниматься, пусть мы сами.
— Витя вообще-то мне муж, — не выдержала Нина. — Может, мне с ним надо поговорить, прежде чем вы что-то решать будете?
— Нина, ну ты же понимаешь, это мамино наследство, — мягко сказала Людмила. — Мы трое детей, нам и делить.
— А я три года вашу маму выхаживала.
— Ну ты же жена Вити, это как бы твоя обязанность, — пожала плечами Галина. — Мы бы тоже помогали, но у нас работа, семьи.
— У меня тоже была работа. Я уволилась.
— Это твой выбор.
Нина встала, потому что сидеть больше не могла. Пальцы сами сжались в кулаки.
— Мой выбор. Понятно. То есть когда надо было памперсы менять и ночами не спать — это был мой выбор, а когда наследство делить — это семейное дело?
— Нина, не надо истерить, — поморщилась Галина. — Мы просто обсуждаем практические вопросы.
— Я три года из этой квартиры не выходила. Три года. Вы хоть раз приехали на неделю посидеть, чтобы я в отпуск съездила?
— У нас не было такой возможности.
— А у меня была? У меня была возможность свою жизнь на три года выкинуть?
Людмила посмотрела на часы.
— Галь, может, мы потом это обсудим? Мне детей забирать надо.
— Да, давай потом. Нина, ты остынь, мы все устали, нервы на пределе.
Нина вышла из квартиры свекрови и пошла домой пешком, хотя можно было на маршрутке. Ей надо было пройтись, подышать, успокоиться. Три года она себя сдерживала, а теперь как прорвало.
Соседка свекрови, баба Клава, сидела на лавочке во дворе.
— Нина, ты чего такая зелёная?
— Да ничего, баб Клав, устала просто.
— Садись, посиди. Ты же с поминок идёшь?
— С разговора о наследстве.
Баба Клава покачала головой.
— А, ну это понятно. Делить-то будут без тебя?
Нина села на лавочку, и вдруг защипало в носу.
— Без меня. Я же не родная.
— Это кто так сказал?
— Это все так думают.
Баба Клава помолчала, потом положила Нине руку на плечо.
— Я тебе вот что скажу, Нина. Я сорок лет в этом доме живу и много чего видела. Ты три года горшки выносила, а они чашки делить будут. Но ты не расстраивайся.
— А мне что делать?
— А ты подумай, тебе это надо? Вот эти все споры из-за посуды и домов в деревне?
Нина не знала, что ответить. Она думала, что ей надо хотя бы спасибо услышать. Хотя бы один раз.
Вечером позвонил Витя. Как обычно, с вахты, как обычно, между делом.
— Ну как там прошло?
— Нормально, — автоматически ответила Нина.
— Девчонки говорят, ты на них наорала.
Нина чуть телефон не выпустила из рук.
— Я наорала? Я просто сказала, что три года на твою мать потратила.
— Ну и что? Это же нормально, семья же.
— Витя, ты хоть раз приехал на неделю посидеть, пока я отдохну?
— У меня работа.
— У всех работа. А я три года без работы, без отпуска, без выходных.
— Нина, ну хватит уже. Мамы нет, чего теперь считаться?
Нина помолчала. В голове крутилось много слов, но все они казались бесполезными.
— Витя, я хочу, чтобы ты приехал и разобрался с сёстрами. Чтобы они хотя бы признали, что я сделала для вашей семьи.
— Да что там разбираться? Дом продадим, деньги поделим, и всё.
— Я не про деньги.
— А про что тогда?
Нина не знала, как объяснить. Про то, что она три года жила чужой жизнью. Про то, что вставала ночами от крика свекрови и бежала к ней, пока ноги держали. Про то, что плакала в ванной, чтобы никто не видел.
— Приезжай, поговорим, — сказала она.
— Не могу сейчас, у нас аврал. Через месяц приеду.
— Мне надо сейчас.
— Нина, ну что за капризы? Ты там реши с девчонками, мне некогда.
Нина нажала отбой и положила телефон на стол. Реши с девчонками. Как будто она домработница, которой дали поручение.
На следующий день Людмила позвонила сама.
— Нина, мы тут с Галей посоветовались. В общем, мы понимаем, что тебе тяжело было. Можешь себе что-нибудь взять из маминых вещей на память. Вот ту вазу, например, которая тебе нравилась.
— Мне не нужна ваза.
— Ну или что-нибудь другое. Мы не против.
— Людмила, мне не нужны вещи. Мне нужно, чтобы вы сказали спасибо. Просто спасибо за то, что я три года вашу маму выхаживала.
На том конце замолчали.
— Нина, ну это странно как-то. Ты же жена Вити, это твоя семья тоже. Зачем спасибо-то?
— Затем, что я была единственной, кто был рядом. Три года. Каждый день.
— Ну мы же приезжали.
— По праздникам. С тортиком. На полчаса.
Людмила опять замолчала.
— Слушай, ну мы работали. У нас семьи свои. Ты не можешь нас винить.
— Я и не виню. Я просто хочу, чтобы вы признали, что я сделала.
— Хорошо, Нина, спасибо. Довольна?
Это было сказано таким тоном, как будто ребёнка заставили извиниться за разбитую чашку. Нина положила трубку.
Через три дня приехала Галина. Без звонка, просто пришла.
— Нина, нам надо серьёзно поговорить.
— Заходи.
Галина села на кухне, от чая отказалась.
— В общем, так. Мы с Людой посовещались. Ты себя странно ведёшь последнее время. Мы понимаем, тебе тяжело было с мамой, но это не повод на всех бросаться.
— Я ни на кого не бросалась.
— Ты наговорила Люде по телефону кучу неприятных вещей.
— Я сказала правду.
Галина вздохнула.
— Нина, давай начистоту. Мы думаем, что ты рассчитываешь на часть наследства.
— Что?
— Ну, ты три года с мамой была, теперь хочешь, чтобы мы тебе что-то отдали. Но по закону наследники — мы с Людой и Витя. Ты не можешь претендовать.
Нина смотрела на Галину и не могла поверить, что это говорит человек, которого она знала двадцать три года.
— Галина, мне не нужны деньги. И дом мне не нужен. И гараж. Мне нужно было просто человеческое отношение.
— Ну вот видишь, значит, всё нормально. Тогда зачем скандал?
— Скандал? Это ты называешь скандалом?
Галина встала.
— Нина, мама бы не одобрила того, что ты делаешь. Она всегда хотела, чтобы в семье был мир.
Нина тоже поднялась. В висках застучало.
— Ваша мама умерла у меня на руках. Не на твоих, не на Людиных. На моих. Я держала её за руку, когда она последний вздох делала. А вы мне рассказываете, что мама бы не одобрила.
— Ну хватит уже драматизировать.
— Уходи, — сказала Нина. — Просто уходи.
Галина ушла. Дверью хлопнула на весь подъезд.
Нина позвонила Вите вечером.
— Приезжай. Мне надо с тобой поговорить.
— Я же сказал, через месяц.
— Нет. Сейчас. Если не приедешь — я подам на развод.
На том конце замолчали надолго.
— Ты чего, совсем?
— Нет. Я наконец пришла в себя. Приезжай и разберись. Или не приезжай, тогда я пойму, что тебе всё равно.
— Нина, я не понимаю, что происходит.
— Я тебе объясню, когда приедешь.
Нина положила трубку и села на кухне. Всю жизнь она была удобной. Удобной женой, которая не требует внимания. Удобной невесткой, которая ухаживает за свекровью. Удобной родственницей, которая терпит.
Витя приехал через пять дней. Выглядел уставшим и злым.
— Ну и что такого случилось, что нельзя было по телефону решить?
— Присядь.
Он сел. Нина села напротив.
— Витя, за двадцать три года я ни разу не просила тебя ни о чём серьёзном. Теперь прошу. Поговори с сёстрами и скажи им, что я три года заменяла им дочерей. Что я делала то, что должны были делать вы.
— И всё?
— Нет, не всё. Я хочу, чтобы ты сказал это мне тоже.
— Что сказал?
— Спасибо. Что я три года жила твоей мамой, а не своей жизнью.
Витя откинулся на спинку стула.
— Нина, ну это несерьёзно. Ну спасибо, конечно, ты молодец. Довольна?
— Нет.
— А что тебе ещё надо?
— Я хочу, чтобы ты выбрал. Либо ты разбираешься с сёстрами и признаёшь, что я сделала для семьи. Либо я ухожу.
Витя посмотрел на неё как на больную.
— Ты меня шантажируешь?
— Нет. Я говорю, как есть. У тебя неделя.
— Неделя на что?
— Поговорить с сёстрами. Сказать им то, что должен сказать. Если через неделю ничего не изменится — я подаю на развод.
Витя встал и вышел из кухни. Нина слышала, как он ходит по комнате, потом включил телевизор, потом выключил.
Через три дня Витя позвонил с вахты. Он всё-таки уехал, не дождавшись конца недели.
— Я поговорил с девчонками, — сказал он. — По телефону.
— И что?
— Они обиделись. Говорят, что ты настраиваешь меня против семьи.
— А ты что им сказал?
— Что они перегнули. Что ты много сделала для мамы.
— И всё?
— А что ещё?
Нина закрыла глаза.
— Витя, ты понимаешь, что ты за три года ни разу не приехал, чтобы помочь? Ни разу не взял отпуск, чтобы я могла отдохнуть?
— У меня работа.
— У тебя работа. А у меня была твоя мама, которая не помнила, как её зовут.
— Ну ты же понимаешь, это семья, давай не будем обострять.
Нина поняла всё. Это была та самая фраза, после которой можно ничего больше не говорить. Семья. Не будем обострять. Он выбрал. Не её.
— Витя, я завтра подаю на развод.
— Нина, хватит дурить.
— Я не дурю. Я три года дурила, когда думала, что вы мне хоть немного благодарны.
Квартиру Нина нашла через неделю. Однушка в хрущёвке на другом конце города, восемнадцать тысяч в месяц, зато рядом парк и до остановки близко. Собрала вещи, пока Витя был на вахте, оставила записку на столе.
«Витя, я ушла. Документы у юриста. Позвоню, когда будет готово».
Соседка снизу помогла перенести коробки до машины знакомого, который согласился подвезти за тысячу.
— Правильно делаешь, — сказала соседка. — Я смотрела на тебя эти три года и думала — когда же ты всё бросишь. Ты же себя убивала.
— Теперь не убиваю.
Однушка была маленькая, но светлая. Нина развесила вещи в шкафу, поставила на подоконник горшок с фиалкой, которую взяла из квартиры свекрови. Эту фиалку она сама три года назад посадила, и Анна Петровна иногда на неё смотрела, когда Нина подносила горшок к кровати.
— Цветочек, — говорила свекровь непослушными губами.
— Цветочек, — соглашалась Нина.
Витя приехал с вахты через две недели. Звонил, но Нина не брала трубку. Потом пришёл к двери, стучал.
— Нина, открой, поговорим.
— Мне не о чем с тобой разговаривать.
— Ну хватит дурить, поехали домой.
— Это уже не мой дом.
— Да ладно тебе, ну погорячилась, с кем не бывает.
Нина открыла дверь, но на порог не пустила.
— Витя, я не погорячилась. Я три года думала, что нужна. А оказалось, что нужна была только твоя мама. Теперь её нет, и я тоже не нужна.
— Ну это глупости.
— Это правда. Ты за три года ни разу не сказал мне спасибо. Твои сёстры думают, что я украла серьги из шкафа. А ты ездил на вахту и звонил раз в день спросить, как мама.
— Ну а что я мог сделать?
— Приехать. Помочь. Хотя бы раз.
Витя помолчал.
— Ладно, я был неправ. Давай вернёшься?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты это говоришь не потому что понял. А потому что тебе неудобно самому готовить и стирать.
Витя скривился.
— Ну ты даёшь. Двадцать три года вместе, и вот так.
— Да, двадцать три года. И три из них я была сиделкой для твоей матери, пока ты деньги зарабатывал.
— А что, деньги не нужны были?
— Нужны. Но и я была нужна. Только никто этого не заметил.
Нина закрыла дверь. Витя постоял ещё минуту, потом ушёл.
Развод оформили через три месяца. Квартиру делить не стали — она была записана на Витю ещё до свадьбы. Нина ничего не требовала.
— Вы могли бы на что-нибудь претендовать, — сказал юрист. — Всё-таки столько лет вместе.
— Мне ничего от него не нужно.
Работу Нина нашла через месяц. Частный пансионат для пожилых на окраине города, сиделкой. Платили двадцать пять тысяч, но график был нормальный — сутки через двое. В остальное время она гуляла в парке, читала книги и никому ничего не была должна.
— Тебе не тяжело после всего этого снова за стариками ухаживать? — спросила как-то знакомая.
— Нет. Теперь хотя бы платят.
Про наследство Нина узнала случайно, от бабы Клавы, которая позвонила через год.
— Ниночка, ты слышала-то?
— Что слышала?
— Про дом в деревне. Галина с Людмилой суд проиграли.
— Какой суд?
— Ну они же хотели дом продать. А оказалось, дом-то не на Анну Петровну записан был. Дядя Коля его на себя оформил ещё в девяносто третьем году, когда деревня разваливалась. Анна Петровна ему доверенность дала, а он всё переписал на себя. Так что наследники — его дети, а не ваши.
Нина даже не знала, что сказать.
— То есть они год спорили из-за дома, которого у них не было?
— Выходит, так. Адвокату денег отдали, а толку никакого.
— А гараж?
— Гараж продали. Сто тысяч на троих, там ещё долги по взносам были.
Нина положила трубку и вдруг рассмеялась. Первый раз за год. Они делили посуду и серьги, выясняли, кто сколько потратил на памперсы, считали пенсию по копеечке. А главное — дом, ради которого весь сыр-бор, им вообще не принадлежал.
Смену в пансионате Нина закончила в восемь утра. Переоделась, вышла на крыльцо, вдохнула утренний воздух. До дома полчаса пешком через парк.
На лавочке около входа сидела женщина лет шестидесяти, смотрела на здание.
— Вы кого-то ищете? — спросила Нина.
— Да вот думаю, маму сюда определить. Самой сил уже нет ухаживать.
— Тут хорошо. Я работаю здесь, персонал нормальный.
Женщина посмотрела на Нину внимательно.
— А вы не думаете, что это плохо — мать в дом престарелых отдать?
Нина села рядом.
— Я думаю, что плохо — когда один человек несёт то, что должны нести несколько. Вы одна?
— Сестра есть, но она в Москве.
— Помогает?
— Деньгами иногда.
Нина кивнула.
— Деньгами — это хорошо. Но иногда нужно просто, чтобы кто-то был рядом.
Женщина вздохнула.
— Я три года одна. Ни отпуска, ни выходных.
— Знаю, как это.
Они посидели молча. Потом женщина встала.
— Пойду поговорю с администратором. Спасибо вам.
— За что?
— За то, что не осудили.
Телефон зазвонил, когда Нина уже была дома. Номер незнакомый.
— Алло?
— Нина, это Людмила.
Нина помолчала секунду.
— Слушаю.
— Нина, мне нужна помощь. Галя в больницу попала, а мне не с кем маму оставить. Ну, свекровь мою.
Нина чуть не рассмеялась снова, но удержалась.
— Людмила, я работаю в пансионате. Могу дать телефон, там недорого.
— Нет, я думала, может ты посидишь? Ты же умеешь.
— Умею. Но бесплатно больше не работаю.
На том конце замолчали.
— Понятно, — сказала наконец Людмила. — Ну ладно.
Нина положила трубку и включила чайник.
На подоконнике фиалка выпустила новый бутон.