Та же история с точки зрения Наташи по этой ссылке.
Я вчера сидел в нашей абсолютно пустой двушке в Химках, смотрел на детскую кроватку, которую мы вместе собирали три месяца назад, и понимал, что моя жизнь превратилась в руины просто потому, что я решил следовать логике, а не слепым эмоциям. Мне двадцать семь, я инженер, и вся моя работа строится на проверке данных, на исключении погрешностей и на поиске истины, потому что если ты ошибёшься в расчётах на пять миллиметров, рухнет всё здание. Я не думал, что этот же принцип «доверяй, но проверяй» разрушит мою семью, но сейчас, оглядываясь назад, я всё равно не могу понять, почему честный ответ на честный вопрос стал для Наташи поводом для окончательного разрыва.
Всё началось не с роликов в интернете, как она, наверное, всем рассказывает, а с реальной истории моего лучшего друга Пашки, который пять лет растил дочку, обожал её, вкладывал в неё каждую копейку, а потом во время простой операции по удалению аппендицита выяснилось, что у него и у ребёнка несовместимые группы крови. Оказалось, что его жена «просто разок оступилась» на корпоративе, а он пять лет жил в иллюзии. Я видел, как Пашка сломался, как он постарел за неделю на десять лет, и тогда я дал себе слово: я никогда не позволю себе быть таким обманутым дураком. Это не была ненависть к женщинам, это был базовый инстинкт самосохранения и ответственности перед будущим человеком, которого я собирался называть сыном.
Когда Наташа забеременела, я был на седьмом небе от счастья, но мой инженерный мозг тут же начал анализировать. Я помню тот вечер, когда мы зачали Кирюшу, и я помню, что за неделю до этого Наташа ходила на встречу выпускников, о которой почти ничего не рассказывала, просто пришла поздно и сразу легла спать, сославшись на усталость. Для неё это был просто вечер с друзьями, а для меня — переменная в уравнении, которую я не мог игнорировать. Я начал изучать статистику и ужаснулся: по разным данным, от пяти до пятнадцати процентов мужчин в России воспитывают не своих детей, даже не подозревая об этом. Это огромные цифры, это миллионы сломанных судеб. И я подумал: если Наташа меня любит, если она чиста передо мной, то почему простая медицинская процедура, которая стоит копейки и делается за пять минут, должна стать проблемой?
Я подошёл к этому вопросу максимально рационально. Я не обвинял её, я просто сказал: «Наташ, я хочу, чтобы наш ребёнок рос в атмосфере абсолютной прозрачности, я хочу быть на сто процентов уверен, что я — его отец, чтобы никакие сомнения никогда не отравляли мои чувства к нему». Но вместо того, чтобы сказать «конечно, Илья, мне нечего скрывать, давай сделаем», она впала в какую-то неадекватную ярость. Она кричала о доверии, о пяти годах жизни, о том, что я её оскорбляю. Но разве поиск истины может быть оскорблением? Если ты уверена в своей правоте, тест — это просто формальность, как подпись в договоре. Её бурная реакция только подогрела мои подозрения. В моей голове сработал триггер: если человек так отчаянно сопротивляется проверке, значит, ему есть что скрывать. Это же элементарная логика.
Каждый раз, когда я пытался вернуться к этой теме, она закрывалась или начинала рыдать, обвиняя меня в том, что я «наслушался мужских пабликов». Но я не слушал паблики, я слушал факты. Я видел её телефон, в котором она внезапно сменила пароль именно тогда, когда я начал задавать вопросы. Она говорит, что я «контролировал чеки», но я просто пытался понять наш бюджет, потому что после рождения ребёнка расходы вырастут втрое, и я как глава семьи должен был всё просчитать. Почему она видела в моей предусмотрительности тиранию? Я просто хотел порядка. Я хотел знать, что моя женщина не тратит деньги, которые я зарабатываю тяжелым трудом, на подготовку «запасного аэродрома».
Моя мама была единственным человеком, который меня понимал. Она говорила: «Илюша, ты строишь дом на песке, если не уверен в фундаменте, Наташа слишком высокого о себе мнения, если считает, что стоит выше биологических фактов». И я был с ней согласен. Мы жили в режиме холодного перемирия. Я видел, как она отдаляется, но считал это «гормональным фоном» и её попыткой манипулировать мной через чувство вины. Она хотела, чтобы я извинялся за своё желание быть уверенным. Это было несправедливо. Я продолжал заботиться о ней, покупал лучшие продукты, возил по врачам, но внутри меня сидел червяк сомнения, который грыз меня каждый раз, когда она улыбалась кому-то в телефоне.
На тридцать пятой неделе я окончательно решил, что тест будет сделан. Я выбрал лучшую лабораторию, изучил все юридические аспекты. Я хотел сделать это официально, через роддом, чтобы не было никаких подмен и подтасовок. Я оплатил выезд специалистов, потому что в государственных учреждениях часто царит хаос. Когда я принёс ей документы, я ожидал, что она наконец поймёт серьёзность моих намерений и успокоится. Но она просто замолчала. Это было странное, пугающее молчание. Она смотрела на меня как на врага, хотя я всего лишь хотел ясности. «Хорошо, Илья, ты получишь свой тест», — сказала она тогда, и я подумал, что мы наконец-то преодолели этот кризис.
Когда она рожала, я места себе не находил. Я ждал в коридоре, я молился, чтобы всё прошло хорошо. Когда мне сказали, что родился сын, я почувствовал огромную волну нежности, но тут же одёрнул себя: «Подожди, не давай эмоциям захлестнуть тебя, сначала — результат». Это было больно, мне хотелось просто взять его на руки и забыть обо всём, но опыт Пашки стоял у меня перед глазами. Я привёл сотрудников лаборатории в палату на следующий день. Наташа была бледной, она выглядела измотанной, и мне было её жаль, но я понимал, что этот шаг необходим для нашего общего будущего. Если я сейчас отступлю, я буду сомневаться всю оставшуюся жизнь. Я буду смотреть на Кирюшу и искать в нём черты того парня с фотографии из её университета.
Процедура прошла быстро. Наташа не проронила ни слова. Она вела себя как робот. Я пытался её подбодрить, говорил, что это наш «чистый лист», что теперь мы будем самой крепкой семьёй, потому что у нас не останется секретов. Я был уверен, что как только придёт результат, её обида испарится, потому что она поймёт: я сделал это ради нас, ради того, чтобы я мог любить её и сына без оглядки на статистику измен. Я искренне верил, что поступаю как ответственный мужчина, который берет на себя смелость задавать неудобные вопросы.
Пять дней ожидания были вечностью. Я готовил квартиру к их возвращению, купил огромный букет, заказал фотографа. Я хотел, чтобы выписка была праздником, триумфом нашей семьи. Когда на почту пришёл файл, у меня руки тряслись. «Вероятность 99,9999%». У меня словно камень с души свалился. Я закричал от радости прямо в офисе. Мой сын! Моя кровь! Я был так благодарен Наташе в тот момент, я был готов просить прощения за всё, я был готов носить её на руках до конца жизни. Я поехал в роддом с чувством абсолютного победителя.
На крыльце роддома всё было как в кино: цветы, шарики, улыбки. Я подошёл к ней, сияя от счастья, протянул ей этот лист как охранную грамоту. Я думал, мы сейчас обнимемся, посмеёмся над моими страхами и поедем домой. Но то, что произошло дальше, не укладывается ни в какую логику. Наташа взяла лист, даже не глядя на него, и выдала мне заготовленную речь о том, что я «ничтожество» и что тест был нужен ей, чтобы убедиться в моем «безумии». Она сказала это так холодно, так расчетливо, что я на секунду потерял дар речи. Она обвинила меня в том, что я разрушил доверие, хотя сама разрушала его своим сопротивлением тесту все эти месяцы.
Она уехала с родителями в Тверь, забрав ребёнка. Моего ребёнка, чьё отцовство я только что доказал! Это был какой-то абсурд, какой-то сюрреалистичный сценарий. Оказалось, она заранее вывезла вещи, она подготовила всё для побега. То есть, пока я радовался результатам теста и планировал нашу жизнь, она планировала развод. Кто после этого из нас предатель? Кто здесь настоящий манипулятор? Она использовала мою потребность в правде как предлог, чтобы разрушить брак и, скорее всего, отсудить у меня половину квартиры, в которую я вложил всё, что у меня было.
Её отец угрожал мне на глазах у всех, а она стояла и смотрела с этой своей новой, ледяной улыбкой. Я остался стоять на крыльце с букетом, который стал похож на веник, и с бумажкой, которая подтверждала моё отцовство, но лишала меня права видеть сына прямо сейчас. Где здесь справедливость? Я поступил честно, я оплатил все расходы, я хотел быть уверенным отцом — и за это меня выставили монстром. В пабликах, которые она так ненавидит, часто пишут, что женщины используют любую зацепку, чтобы выставить мужчину виноватым и уйти с активами. Я не хотел в это верить, я думал, Наташа другая. Но её поступок — это классика жанра. Она просто нашла удобный повод, чтобы не нести ответственность за семью.
Сейчас она скрывается в Твери, не дает мне общаться с сыном, хотя я имею на это полное право. Она заблокировала меня везде, её мать несёт какую-то чушь про «психотерапию», хотя это ей нужно лечиться от такой зашкаливающей гордыни. Если бы она действительно меня любила, она бы поняла мои мотивы. Она бы поняла, что в современном мире, где честность стала дефицитом, моё желание получить медицинское подтверждение — это высшее проявление заботы о стабильности семьи.
Я сижу в этой пустой квартире и понимаю, что я всё равно прав. Да, я потерял жену, но я знаю правду. Я знаю, что Кирюша — мой сын. И я буду за него бороться. Я не позволю ей воспитать его в ненависти ко мне. Я докажу в суде, что её уход был спланированной акцией, а не реакцией на «оскорбление». Она говорит, что я «потерял человечность», но на самом деле я просто отказался играть по её правилам, где мужчина должен слепо верить и не задавать вопросов. Я инженер, я привык к точным данным. И данные говорят о том, что я — отец. Всё остальное — просто эмоции женщины, которая не смогла смириться с тем, что её муж оказался умнее и предусмотрительнее, чем она ожидала.