В Питере выставка сейчас "Все Бенуа. Всё Бенуа"
Вчера у картины Якоби меня как к полу прибило
Большое тёмное полотно "Ледяной дом". Я подошла, потому что сюжет любопытный: толпа ряженых, огни, странный заяц, два, как будто мёртвых человека
Что-то нарядное и что-то невыносимое одновременно, как бывает, когда праздник устроен за счёт чьей-то кожи. Я не знала этой истории. Полезла гуглить прямо в зале. И не смогла остановиться
Князь Михаил Голицын. Род, при звуке которого половина Петербурга выпрямляла спину. Уехал в Италию, сменил веру, женился. Вернулся. Анна Иоанновна смотрела на него, как смотрят на вещь, упавшую в грязь. С прищуром: можно ли ещё использовать?
Решила, что можно. Шутом
Ему выдали колпак, дали кличку квасник. Велели разносить квас.
Квас плескался на пальцы, кожа на костяшках лопалась тонкими белыми линиями. Как на фарфоре, из которого он когда-то пил в Италии. Каждый, кто брал у него кружку, знал, чьи это руки. В этом был весь смысл
Его сажали обнажённым на куриные яйца, и он должен был изображать петуха так, чтобы императрица смеялась
Авдотью приставили к нему, как приставляют мебель. Некрасивая калмычка с тяжёлыми веками. Фамилию ей дали за то, что любила буженину. Человеку дали имя по куску мяса. И никто не вздрогнул
Императрице было скучно. Это самое опасное состояние власти. Не злость, не месть. Скука. Она порождает идеи, от которых у нормального человека немеет затылок. А идея была женить шута на шутихе. В доме изо льда. На Неве. В феврале.
Архитектор Еропкин проектировал дом всерьёз. Стены, двери, кровать, подушки, одеяло — изо льда. Ледяные дрова в камине поливали нефтью и поджигали. Огонь горел, а лёд не таял. Всё функционировало. Всё работало. Всё было мертвым
Голицына и Буженинову посадили в железную клетку на спину слона. Слон шёл по Петербургу, -35, мороз такой, что воздух можно отламывать кусками
Императрица смотрела. Ей становилось забавнее
После пира их отвели в дом. Дверь закрыли, поставили снаружи караул, чтобы точно не вышли.
Голицыну пятьдесят. У него потрескавшиеся руки не от мороза, от кваса, который он носил несколько лет.
Ей неизвестно сколько. Про неё история не запомнила почти ничего, кроме фамилии
Минус тридцать пять. Ледяные простыни. Прозрачные стены, которые не отражают ничего, кроме голубоватого рыбьего света петербургской ночи. Два немолодых человека в шутовских костюмах на глыбе замёрзшей воды
Здесь, в темноте, наверное, спала шелуха. Не стало князя-отступника. Не стало вонючей шутихи. Остались двое, которые пытались не умереть. Что они там делали? Они дышали друг другу в ладони? Строили маленький купол тепла из выдоха, из дрожи, из животного упрямства, которое заставляет сердце толкать кровь, даже когда ресницы в инее?
Это не про любовь. Это про сцепку. Про последний довод тела против чужого развлечения
Утром дверь открыли. Они вышли. Посиневшие и живые
Говорят, Авдотья подкупила стражу и пронесла овечьи шкуры. А может, тело просто отказалось выполнять чужой сценарий
Она родила ему потом двоих сыновей. И умерла в родах. Анна Иоанновна умерла в том же году. Голицыну вернули часть имений. Говорили, что он помутился рассудком. Но говорили шёпотом. Одно дело сломать князя. Другое признать вслух, что он сломан.
Дом простоял до апреля. Оплыли дельфины. Стены стали тоньше, прозрачнее. К весне от дворца осталась мутная лужа на набережной
А на коже рук Голицына так и остались белые трещины.
Квас давно высох. Лёд давно растаял.
Трещины — нет.
👇🏻 В комментариях, почему я, как психолог, не могу перестать думать об этой истории
