Всё началось с того, что свекровь попросила невестку Ларису собирать чеки.
— Просто для порядка, доченька, — объяснила Клавдия Петровна. — Я всю жизнь так веду хозяйство. Привыкла по-советски. Монетка к монетке. Бумажка к бумажке. Контроль и учёт, так мы это называли.
Лариса тогда только пожала плечами. Ну, чеки так чеки. Можно понять причуды, женщина немолодая, привычки свои. Совсем не повод для ссоры, правда? Да и живёт у них уже третий месяц — с тех пор, как у неё «закружилась голова» и врачи якобы запретили ей жить одной. Лариса терпела. Ради мужа Виктора терпела.
Свекровь неспеша складывала чеки в маленькую жестяную коробочку из-под печенья, которую она поставила прямо на холодильник. И стояла бы там себе эта коробка, никому не мешала.
Пока однажды в пятницу вечером Лариса не вернулась с работы раньше обычного. На кухне горел свет.
Она толкнула дверь — и остановилась.
Стол был застелен чужой белой клеёнкой, привезённой свекровью. На клеёнке — её чеки, разложенные в два аккуратных ряда. Рядом с каждым рядом — табличка. «Нужное». «Ларкины растраты».
Клавдия Петровна сидела и ёрзала с лупой как книжный червь. Муж Ларисы Виктор — напротив неё, с серьёзным лицом наморщил лоб, с ручкой в руке. Перед ним лежал исчёрканный блокнот.
Они оба, щурясь, подняли глаза на Ларису.
— Садись что ли, — не очень приветливо и сухо сказал Виктор. — Нам надо серьёзно поговорить.
— Ну что, начнём, убыток ты наш семейный? — сказала Клавдия Петровна и цепко взяла сухими пальцами верхний чек из стопки «Растраты».
Лариса не села. Она стояла в дверях и с немым удивлением смотрела на стол «присяжных заседателей». Профессиональная привычка бухгалтера — сначала считать, потом говорить. Так её учили на первом курсе финансового, и с тех пор она иначе не умела.
Кофемолка за тысячу восемьсот. Крем для рук — двести сорок. Книга в подарок коллеге на юбилей. Набор для ванной, который она купила, потому что старый рассыпался. Итого в «растратах» — рублей пять тысяч, не больше. За три месяца.
— Хорошая работа, — сказала Лариса спокойно. — Почерк у вас разборчивый.
Клавдия Петровна посмотрела на неё поверх лупы.
— Ты это мне брось — ёрничать, — сказала она. — Мы тут с Витей сидим, голову ломаем, как семью из долгов вытащить, а ты дерзить будешь? Вот тут, — она постучала пальцем по чеку, — кофемолка. Это что за нужда такая? У нас растворимый есть.
— А у меня нет. И вообще я люблю свежемолотый, — сказала Лариса.
— Это семейный бюджет, Лариса, — произнёс Виктор, и в голосе его был тон человека, который давно решил, что скажет, и теперь просто исполняет.
— Виктор, — Лариса наконец вошла и положила сумку на стул, — ну ты же знаешь мою зарплату. И знаешь, что на кофемолку я потратила свою часть.
— Твоя, моя… Деньги в семье общие, — вставила Клавдия Петровна.
— Тогда и отвечать за них мы должны вместе, мама — кивнула Лариса. — Ну, хорошо. Давайте считать вместе.
В этот момент хлопнула входная дверь. В коридоре зашуршало пальто, потом в кухне появилась Оксана — сестра Виктора, сорок лет, стрижка каре, лицо человека, которого попросили приехать на показательную порку и который приехал с удовольствием.
— Ну что, семья, разобрались? — бодро спросила она, ставя на стол пакет с пирожками, как будто пришла не на цирк, а на семейный ужин.
Вот как, — подумала Лариса. — Значит, её тоже пригласили. Заранее. Это уже не разговор — это заседание.
— Оксан, девочка моя, хорошо, что приехала, — сказала Клавдия Петровна. — Садись, посмотри, что я тут нарыла.
— А я уже в курсе немного, — Оксана пристроилась рядом с матерью и взяла один чек. — Кофемолка, да? — она засмеялась коротким смехом. — Ну надо же, какие запросы! Прынцесса наша.
— Да, это моя кофемолка, — сказала Лариса.
— Конечно, конечно, — согласилась Оксана с той особенной интонацией, которая означала ровно противоположное.
— Ларис, ты не обижайся. Мама только хочет помочь разобраться, — сказал Виктор и посмотрел на жену таким взглядом, каким смотрят, когда просят не усложнять.
— Разобраться в чём именно? — спросила Лариса.
— Ну... в расходах. Мы же ипотеку платим. Надо экономить.
— Мы платим ипотеку вдвоём, — сказала Лариса. — Пополам. И экономим, кстати, оба. Я только не понимаю, почему мои чеки лежат в стопке «растраты», а твои — нет нигде.
Виктор открыл рот и снова закрыл.
— Это потому, — терпеливо объяснила Клавдия Петровна, — что Витя зарабатывает нормально, а ты... — она сделала паузу, аккуратную, как запятая в нужном месте. — Ну, как бухгалтер в строительной, сама понимаешь.
— Я зарабатываю примерно столько же, сколько он, — сказала Лариса.
— Это сейчас. А будут дети — что тогда? На шею сядешь Витьке!
— А будет ипотека выплачена — вы к нам переедете насовсем? — спросила Лариса. — Это ведь тоже надо учесть при планировании бюджета.
Тишина на кухне стала плотной. Оксана даже перестала жевать пирожок. Виктор растеряно посмотрел в окно.
— Ты грубишь, — тихо сказала Клавдия Петровна.
— Нет, — сказала Лариса. — Я задаю конкретные вопросы. У вас же тут контроль и учёт. Вы же для этого собрались?
Лариса взяла сумку и ушла в спальню, громко закрыв за собой дверь. Легла поверх одеяла и уставилась в потолок. Снизу доносились голоса — приглушённые, обиженные. Потом скрип стула. Потом шаги Виктора в коридоре.
Он заглянул в дверь, но не вошёл.
— Ты зачем так? — спросил он.
— Спокойной ночи, Витя, — сказала Лариса.
На следующий день Лариса сидела в обеденный перерыв в переговорной с коллегой Светой, которая пила кофе и слушала. Светка была старше лет на десять, дважды разведена и в людях разбиралась с хирургической точностью.
Лариса рассказала про чеки, про таблички, про Оксану с пирожками. Про поведение мужа наконец.
Света некоторое время молчала. Потом засмеялась — не злорадно, а как смеются над задачей, у которой ответ лежит на поверхности.
— Слушай, — сказала она. — А ты не думала, что им просто нужен повод?
— Какой повод?
— Чтобы ты сама ушла. Нет скандала — нет виноватых. Ты просто... не вписалась в их семейку. Не та порода, как они говорят.
Лариса поставила чашку.
— То есть это не про деньги. Так думаешь?
— Это вообще никогда не про деньги, — сказала Света. — Деньги — это просто удобный инструмент. Посчитал, показал, осудил. Человек начинает оправдываться, злиться, плакать — и выглядит виноватым. Независимо от суммы. Что им та комфемолка твоя за две тысячи, в самом деле.
Лариса смотрела в окно. За стеклом шёл мелкий октябрьский дождь, и крыши блестели как свежевымытая посуда.
— Значит, надо не оправдываться. И не буду, — сказала она наконец. Не как вопрос — как вывод.
— Именно, — кивнула Света. — И вообще, надо считать в другую сторону. Подумай над этим!
Лариса налила себе ещё кофе и начала думать. Не об обиде — об обиде она думать умела и раньше. А о задаче. Задача у бухгалтера одна: найти несоответствие в документах и предъявить его с цифрами в руках.
Несоответствие она вспомнила в тот же вечер.
Месяц назад Клавдия Петровна попросила её помочь с банковским приложением. «Не понимаю я эти телефоны, доченька, какой-то Шмакс просят установить. Ты покажи мне старой, как посмотреть баланс». Лариса показала, телефон оставила на столе. Свекровь потом унесла его в свою комнату.
Вспомнив об этом, Лариса машинально открыла историю браузера на своём планшете — свекровь иногда просила и его. Ну точно! В мобильном банке Клавдии Петровны, который Лариса настраивала сама сохранились данные для входа.
Она немного посидела, глядя на экран.
Это не моё дело, — подумала она. — С другой стороны, мне только что объяснили, что в семье всё общее.
Лариса вошла в приложение и нашла историю исходящих переводов. Регулярных. Аккуратных, как чеки в жестяной коробочке. Три перевода по пятнадцать тысяч рублей — ежемесячно, одному и тому же получателю. Карта на имя Оксаны Ракитиной, Витиной сестре.
Лариса сделала скриншоты. Распечатала на принтере — на работе, на хорошей бумаге. Сложила в папку и убрала в ящик стола. Жизнь продолжается.
В воскресенье приехал Николай Степанович.
Он появлялся раз в месяц — бывший муж Клавдии, отец Виктора и Оксаны, крупный спокойный мужчина лет семидесяти с хорошими манерами и привычкой молчать больше, чем говорить. С Клавдией они развелись двадцать лет назад, но расстались без скандалов — что само по себе было достижением. С сыном чай пил, в дела не лез.
Лариса любила, когда он приезжал. При нём в квартире становилось чуть спокойнее.
Николай Степанович сидел за кухонным столом, держал кружку двумя руками и слушал, как Виктор рассказывает про новый объект. Клавдия Петровна кружила рядом, раскладывала печенье на блюдце, поглядывала на невестку.
Лариса мыла посуду. Ждала.
Долго ждать не пришлось.
— Коленька, как же хорошо и вовремя ты приехал, — сладко сказала свекровь, присаживаясь, — ты знаешь, я тут стала разбираться с нашим бюджетом. Ну, помочь детям, как я могу. И такое обнаружила у нашей невестки...
— Мама, — сказал Виктор.
— Нет, пусть Николай тоже знает. Он отец, имеет право. Так вот! Лариса тут тратит деньги совершенно бесконтрольно. Кофемолки, кремы — семья в ипотеке, а она транжирит словно мы эти деньги печатаем...
Лариса выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Не торопясь прошла в комнату, открыла ящик стола и достала папку. Вернулась на кухню и положила распечатки перед Николаем Степановичем.
— Что это? — спросил он, глядя на неё.
— Выписка с карты Клавдии Петровны, — сказала Лариса. — Три перевода по пятнадцать тысяч. Ежемесячно. Оксане. — Она сделала паузу. — Раз уж мы считаем семейный бюджет, это тоже надо учесть. Вот вы как считаете? Это семейные деньги или чья-то растрата?
Николай Степанович медленно отложил кружку. Взял листки. Посмотрел. Потом посмотрел на Клавдию.
Клавдия Петровна выпрямилась на стуле, как делают, когда собираются дать бой, но ещё не решили — каким именно образом.
— А это мои деньги, — сказала она. — Я вправе помогать дочери.
— Никто не спорит, — сказала Лариса. — Но на прошлой неделе мне объяснили, что в семье деньги общие. Просто интересно: кофемолка за тысячу восемьсот — это растрата, а сорок пять тысяч в квартал — это порядок?
— Ты... — Клавдия Петровна задохнулась. — Ты что, в мой телефон лазила, негодница?!
— Вы сами просили помочь с приложением, — сказала Лариса. — И сами оставили его открытым.
— Это называется слежка!
— Нет, — сказала Лариса. — Это называется бухгалтерия.
Виктор сидел и смотрел в стол. Он несколько раз открывал рот, и каждый раз что-то мешало ему — не то что-то, что он собирался сказать, выходило не тем, не так.
Николай Степанович побагровел и поднялся. Не резко — просто встал и вышел из кухни. Виктор, после паузы, встал тоже и вышел за ним.
Клавдия Петровна осталась сидеть с лицом человека, которого застали с поличным на месте преступления.
— Ах ты… Думаешь, умная? Умнее меня? — прошипела она наконец тихо.
— Нет, — сказала Лариса. — Я думаю, что умею считать. А до вас мне дела немного, мама.
Из прихожей слышались голоса Николая Степановича и Виктора — негромко, без скандала. Так говорят, когда разговор серьёзный и оба это понимают. Лариса слов не разбирала. Она убрала посуду, поставила чайник и смотрела, как он закипает.
Оксана в тот день так и не приехала. Видимо, почувствовала что-то — или мать успела позвонить. Печенье на блюдце постепенно черствело.
Николай Степанович уехал, когда стемнело. Перед уходом пожал Ларисе руку — просто пожал, без слов, но она поняла.
Виктор в тот вечер не сказал ничего. Лежал рядом, смотрел в потолок. Потом перевернулся на бок.
— Я не знал про переводы, — произнёс он.
— Я знаю, что не знал, — сказала Лариса.
— Это не значит, что мама...
— Витя, — перебила она. — Я ничего не требую. Я только хочу, чтобы правила были одинаковые для всех. Вот и всё.
Он помолчал.
— Она уедет, — сказал он наконец. — Я поговорю с ней завтра.
— Хорошо, — сказала Лариса и закрыла глаза.
Через неделю Клавдия Петровна собрала вещи сама. Без сцен, без слёз, без разговоров. Сложила чемодан, надела пальто, взяла с холодильника жестяную коробочку из-под печенья и поставила её в сумку. Виктор отвёз её на такси.
Когда он вернулся, Лариса мыла кухню. Просто мыла — полы, плиту, холодильник. На месте, где стояла коробочка, осталось маленькое светлое пятно на эмали как несмываемый след всей этой истории.
— Ну ты как? — спросил Виктор.
— Я нормально, Витя. Хоть и было непросто, честно тебе скажу, — сказала она.
Он вышел, постоял в коридоре, потом вернулся. В руках держал кофемолку.
— Вот он, наш кубок раздора. Куда её поставить?
Лариса посмотрела на холодильник. На то самое светлое пятно.
— А вот сюда давай и поставим, — сказала она.
Кофемолка встала на место коробочки. Серебристая, с кнопкой сбоку, совершенно неуместная по меркам советского учёта — и совершенно правильная по всем остальным.
— Кстати, кофе будешь? — спросила Лариса.
— Наконец свежемолотый, а не эту бурду, что мама покупала? Справшиваешь. Конечно, буду, — сказал Виктор.
Она смолола зёрна — громко, душисто, заполняя кухню запахом, который никак не укладывался ни в одну из двух стопок на белой клеёнке. Ни в «нужное», ни в «Ларкины растраты». Просто в жизнь — ту, которая продолжалась.