Я пишу это письмо, потому что говорить вслух уже не получается. Слова застревают где-то между гортанью и вежливостью, которую вы в нас воспитали. Хорошо воспитали — ничего не скажешь.
Итак.
Мама, папа, мне тридцать четыре года. Моему брату Антону — тридцать один. У меня муж, ипотека и двое детей, которых я вожу в сад на метро, потому что машина сломалась ещё в феврале, а починить её пока не из чего. У Антона — съёмная квартира, кредит на оборудование для его маленького сервиса и девушка, которая уже полгода деликатно намекает на свадьбу. Он молчит. Я знаю почему. Он боится, что свадьба — это новый повод.
Вы позвонили в прошлую среду. Мама, ты говорила быстро и радостно, как умеешь только ты — будто новость настолько хороша, что её нельзя произносить медленно, иначе выветрится.
— Папе шестьдесят пять! Юбилей! Мы хотим в «Причале»!
«Причал» — это ресторан на набережной. Там средний чек на человека — четыре тысячи рублей. Вы позвали сорок человек. Я посчитала в уме прямо во время звонка. Получилось сто шестьдесят тысяч — и это без торта, без ведущего, без фотографа, которого папа «очень хочет».
— Мы с Антошей скинемся, — сказала ты. Не спросила. Сказала.
И я ответила: «Хорошо, мама». Потому что тридцать четыре года — это большой срок для выработки рефлекса.
Потом я сидела на кухне и смотрела на холодильник. Внутри него было: полпачки масла, яйца, детский творог и что-то в контейнере, о чём я предпочитала не думать. Миша пришёл домой, увидел моё лицо и поставил чайник.
— Сколько на этот раз? — спросил он.
Он не злится на вас. Это хуже, чем если бы злился. Он просто устал.
Я сказала цифру. Он кивнул и ушёл в комнату. Мы не поругались. Мы вообще в последнее время почти не ругаемся — просто замолкаем в нужных местах, и это молчание стоит дороже любого скандала.
Я позвонила Антону.
— Я знаю, — сказал он раньше, чем я успела открыть рот. — Мне тоже позвонили.
— И?
— И я сказал «хорошо».
Мы помолчали. За этим молчанием — тридцать с лишним лет общей истории. Детские дни рождения, где торт был один на двоих, потому что «так удобнее». Студенческие годы, когда вы исправно получали пенсию и зарплату, но мы подрабатывали сами — «для самостоятельности». Первые наши деньги, которые как-то естественно перетекали в семейный бюджет. Не потому что вы просили грубо. Просто так получалось. Всегда так получалось.
— Антон, — сказала я. — Хватит.
Он приехал в воскресенье. Мы сели втроём с Мишей, разложили бумаги — да, именно бумаги, потому что разговор требовал конкретики, а не ощущений.
Вот факты, которые мы записали:
За последние три года вы попросили оплатить: юбилей тёти Риты (семьдесят тысяч), поездку в санаторий (сорок две тысячи — «мы вернём», не вернули), ремонт в вашей спальне (девяносто тысяч, «это же наш общий дом», хотя мы там не живём), новый телевизор (тридцать пять тысяч, «старый совсем плохо показывал»), и ещё — мелочи, которые мелочами не являются: продукты перед праздниками, лекарства без рецепта, которые просто «хотелось попробовать», бензин, когда папа ездил на дачу к друзьям.
Итого — больше трёхсот тысяч рублей за три года. Это не считая времени и нервов, которые в деньги не конвертируются, но изнашивают что-то важное внутри.
При этом у вас есть пенсия — папина и мамина. Суммарно — около пятидесяти тысяч в месяц. Дача, которую вы не продаёте, потому что «память». Квартира в собственности без ипотеки. Никаких долгов.
Мы — с долгами. С ипотекой. С детьми.
Антон смотрел в эти цифры долго. Потом сказал:
— Я поговорю с ними. Сам.
Я хотела возразить — вот же моё письмо, моя идея, я старшая. Но он посмотрел на меня так, что я промолчала. У него был особенный взгляд — не злой, не обиженный. Просто решённый.
Он набрал номер и сказал. Коротко и без украшений. Что денег на ресторан не будет. Что мы готовы отметить папин юбилей дома, своими силами, позвать близких — человек десять, не сорок. Что разговор о деньгах давно нужно было провести, и вот — он происходит.
Мама перезвонила через двадцать минут.
Я слышала её голос через трубку Антона — он включил громкую связь, чтобы я слышала. Она плакала. Говорила, что мы эгоисты, что она всю жизнь отдала нам, что папа будет потрясён, что «в нашей семье так не принято».
Я ждала, когда в груди поднимется привычная волна вины. Она поднялась — никуда не делась, эта волна. Я сидела и чувствовала её, и не ныряла в неё. Просто наблюдала, как она приходит и уходит.
Антон говорил спокойно. Повторял одно и то же разными словами, не срываясь. Я им гордилась.
Мама бросила трубку.
А потом случилось то, чего я не ждала.
Через три дня позвонил папа. Не мама — папа. Он почти никогда не звонит первым.
— Лен, — сказал он. — Приедешь?
Я приехала. Одна, без Миши, без Антона.
Папа открыл дверь и выглядел как-то иначе. Меньше, что ли. Или просто я впервые смотрела на него без защитного стекла привычки.
Он усадил меня на кухне, налил чай. Достал откуда-то из ящика тетрадный листок в клетку — старый, пожелтевший по краям. Положил передо мной.
— Это я записывал, — сказал он.
На листке были столбики цифр. Его почерк — крупный, чуть наклонный. Даты, суммы, пометки: «Лене на учёбу», «Антону на зубы», «обоим на лагерь».
Я смотрела и не понимала.
— Я всегда считал, — сказал папа тихо. — Что должен вам. Что не додал в своё время. Думал, вы разрешаете нам... брать. Потому что сами этого хотите. Что вам не в тягость. Мама убеждала меня: дети рады помочь. Я верил, потому что хотел верить.
Он не оправдывался. Голос был ровный, но в нём было что-то, от чего у меня защипало в горле.
— Я не знал про ипотеку, — добавил он. — Мама говорила, что вы справляетесь хорошо. Я не проверял. Не хотел казаться... любопытным.
Мы сидели долго. Я рассказывала — впервые, вслух, цифры и факты, без слёз и упрёков. Он слушал и иногда прикрывал глаза.
— Ресторан отменяем, — сказал он наконец. — Совсем. Никакого юбилея. Мне шестьдесят пять — не повод разорять детей.
Я хотела сказать, что небольшой праздник всё-таки можно. Но он покачал головой.
— Подожди.
Он вышел в комнату и вернулся с книжкой — сберегательной, старой, советского ещё вида. Открыл на последней странице. Там была сумма. Хорошая сумма — они с мамой откладывали, оказывается. Давно и без нашего ведома.
— Это вам, — сказал папа. — Пополам. Оформим как положено, через нотариуса, дарственная. Это не подачка. Просто — давно должны были.
Мама не звонила две недели. Потом позвонила. Голос был другой — не обиженный и не радостный. Просто голос.
— Приедете в воскресенье? Я пирог сделаю.
Мы приехали. Все — я, Миша, дети, Антон с Катей. Сидели за столом. Было шумно и немного неловко, и пирог подгорел с одного края. Дети залезли к деду на колени. Мама смотрела на них и молчала о чём-то своём.
Про юбилей больше не говорили. Папе сделали маленький торт — Антон принёс, со свечками.
Это и был юбилей.
Я не знаю, изменится ли что-то по-настоящему. Может, через месяц снова будет звонок с новым поводом. Может — нет. Но в тот вечер, когда мы уходили, папа задержал мою руку в прихожей и сказал вполголоса:
— Ты правильно сделала, что написала.
Я ничего не ответила. Просто кивнула.
Иногда этого достаточно.