Арсений медленно подошёл. Обнял её нежно, прижал к груди. Повеяло свежим и лёгким парфюмом, наверное, чем-то действительно дорогим.
– Привет, – сказал он и, всмотревшись в её лицо, слегка тронул губами висок. От этого прикосновения стало на миг теплее в груди.
– Привет, Сеня.
Он отпустил её и тут же взял оба чемодана.
– Я в отпуске, – сказал, не сводя с неё глаз. – К родителям. Ты?
– Вернулась.
– Насовсем?
– Наверное.
Он широко, по-детски улыбнулся. Яне стало тоскливо и стыдно. За что он так её любит? Даже несмотря на то, что она откровенно его целый год игнорировала после того, как они стали близки.
Сеня донёс чемоданы до квартиры, остановился, посмотрел на неё.
– Я устала, – сказала Яна, упреждая вопрос. – С дороги.
– Позвоню? – спросил он всё с той же надеждой.
– Позвони.
Он кивнул, развернулся и стал спускаться, перепрыгивая через две ступеньки. Яна втащила пожитки в квартиру, закрыла дверь. Прислонившись спиной к холодному дереву, подумала: «Может, вот оно – счастье? Сеня – свой, нежный, тот, кто всегда влюблён». Но мысль эта была какой-то плоской, ничего не дрогнуло внутри.
Брошенные у порога сумки глухо шлёпнулись о линолеум. Яна скинула босоножки и прошла на кухню босиком, оставив следы на пыльном полу. Открыла кран, но послышался только сухой звук – вода была перекрыта. Мама же уехала.
Тогда Яна направилась в ванную. Крутанула на трубах под раковиной пыльные вентили. Раздался глухой стук, потом журчание. Полилась сначала ржавая струя, потом вода стала чистой. Яна подставила ладони – прохладно. Умылась, смывая с лица дорожную усталость и сальные взгляды таксиста. Вытерлась краем полотенца, висевшего на вешалке – оно было чистым, но пыльным.
Вернулась в прихожую, распахнула чемодан, достала оттуда мятый домашний комплект: серую футболку с выцветшим принтом и мягкие спортивные шорты. Переоделась. Ткань пахла порошком из другой жизни.
Потом первым делом открыла окна, помыла полы и прошлась влажной тряпкой по поверхностям. Так, слегка, чтобы дышать было легче. Сходила в душ. Вернулась в гостиную. С дивана сняла лёгкое вязаное покрывало: голубое, которое мама связала, когда Яна ещё училась в школе. Стряхнула пыль на балконе, затем легла и укрылась, поджав под себя ноги. Тишина зазвенела в ушах. С потолка смотрела на неё знакомая трещина в виде молнии. Нестройно поплыли образы: мамины руки, пахнущие тканью и утюгом; её смех, когда кто-то из «пап» говорил тост. Потом хлопок дверью – ушёл. Другой. Третий. А один, с рыжей бородой, как-то стал слишком задерживать взгляд на Яне, когда ей было лет пятнадцать. Мама заметила. На следующей неделе он исчез из их квартиры.
Отец – не было ни одного фото. Только мамины слова: «Он красивый, Яна, и очень умный». И позже, шёпотом: «Так и не развёлся, гад». Были подарки раз в год: дорогие, безвкусные. До восемнадцатилетия маме присылал деньги, а пока Яна училась в институте, уже лично ей на карту. Больше ничего. Она его даже не видела никогда.
Неужели и её дорога только туда – к чужим мужьям, в чужие машины, в чужую семью? Вспомнилось собственное лицо в зеркале: бледное, с синяками под глазами. И Максим, отводящий взгляд, клеймо «племянница».
Образы рассеялись, глаза закрылись. Уснула под мерное тиканье маминых любимых настенных часов, которые она так и не забрала с собой в новую, питерскую жизнь.
Проснулась Яна от тишины – не от звука, а от его отсутствия. Ходики всё так же тикали, но мысли в голове застыли. Потянулась к телефону, набрала маму. Трубку взяли не сразу.
– Алло? – голос был бодрым, чуть запыхавшимся.
– Мам, привет. Я дома. В Пореченске.
– Дома? – та удивилась. – А что в Запрудном? Уволилась?
– Да. Устала от чужого города. Буду работать здесь, в школе, уже звонила, место есть.
– Ну, дело твоё. Сама знаешь, как лучше, – довольно равнодушно ответила мать.
И сразу, без перехода, даже голос стал ярче, быстрее:
– А у нас тут, Яночка, всё замечательно. Юрочка мой, представляешь, подарил абонемент в фитнес-клуб, в который сам ходит! Я теперь, знаешь, хожу на пилатес, йогу! Надо в форме себя держать. Скоро в отпуск – на море полетим, в Турцию. Билеты уже взяли.
Яна слушала, прижимая трубку к уху. Вроде рада за маму. Должна быть рада, но чувство было каким-то фоновым, далёким, как шум из соседней комнаты. Или она совсем разучилась что-то чувствовать? Совсем ледышка?
– ...денег тебе пришлю, – вдруг закончила мать свою речь.
– Да не надо, мам.
– Прекрати. Я тут шью немного, для души, но не даром. Да и Юра мне ни в чём не отказывает. Деньги есть. Пришлю.
– Хорошо, спасибо.
Попрощались, повесила трубку, положила телефон на стол. «Месяц отдохнуть, – подумала Яна. – Потом подработку найти, а в августе – в школу».
Аппарат снова завибрировал.
– Да, забыла сказать: квитанции на квартплату, как всегда, в синей папке в шкафу. Батареи в кухне до зимы надо бы заменить. И окна в гостиной – проверь, чтобы не дуло.
– Хорошо, мам.
– Ладно, целую. Береги себя.
Снова тишина. Яна села на стул у кухонного стола. Да, ледышка, но, может, это и не так плохо – ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Просто быть, как эта пустая квартира. Жить и ждать, когда начнётся что-то новое, живое. Или не начнётся.
Вечером позвонил Арсений.
– Можно я приду? – спросил он без предисловий.
– Приходи, – сказала Яна, не раздумывая.
Он пришёл через двадцать минут с двумя пакетами из магазина. Достал оттуда готовую куру-гриль, салат в контейнере, булку, сок.
– Поужинаем, – объявил, как будто это было самым естественным делом на свете.
Разогрели еду, он начал рассказывать про Москву, институт, свою работу – что-то связанное с моделями для физических экспериментов. Говорил увлечённо, с горящими глазами, будто рекламировал свою жизнь. Яна кивала, почти не слушая.
Потом Сеня замолчал. Встал из-за стола, подошёл к ней, обнял. Сначала робко, как всегда. Затем сильнее, прижал к себе. В его объятиях была знакомая, почти детская требовательность: «Я здесь, ты моя». Яна не оттолкнула – он был свой, и от него шло тепло: простое и понятное. Он поцеловал её в шею, потом повёл в спальню, в полумрак.
Он уснул прямо там, на старом диване, укрывшись краем её покрывала.
Яна осторожно выбралась, надела футболку и вышла на кухню. Встала у тёмного окна, за которым горели редкие фонари Пореченска. Дымила сигаретой, хотя почти не курила. Думала.
То ли она полная дура, то ли не хозяйка себе. Почему она безропотно ложится с ними? С Максимом, который хотел, с Арсением – любящим. Как будто её тело – общественное место, куда можно зайти, если очень попросить или сильно захотеть. Она просто не говорила «нет». Или говорила, но не так, чтобы её услышали.
И зачем это всё? Что она получала, кроме этой короткой теплоты, которая потом таяла, оставляя пустоту больше, чем была до?
«Действительно, замороженная Снегурочка. Отдаёшь кусочки льда, чтобы они, растопив их своим теплом, почувствовали себя живыми. А сама остаёшься холодной».
(Во фрагменте приведён текст неполный, без 18+)
Конец ознакомительного фрагмента