За окном майское небо медленно наливалось розовым, сгущаясь к вечеру. На продлёнке оставались двое первоклашек: они тихо рисовали за одной партой, дожидаясь родителей. Ирина, воспитательница, уже собрала сумку, то и дело поглядывая то на часы, то на дверь, словно пытаясь поторопить запаздывающих.
Яна сидела за учительским столом, проверяла тетрадки, водя красной ручкой по строчкам, но смысл написанного ускользал. В голове засело занозой: как сказать Максиму? Написать сообщение? Позвонить? Она никогда не звонила первой – это было табу. Писать тоже можно было только в рабочее время, коротко, по делу. А видеть его, оставаться с ним наедине, Яна больше не хотела. Всё в ней сжималось от одной только этой мысли: как работать дальше, зная, что его кабинет в двух шагах?
Дверь в класс открылась. Вошла женщина лет сорока, ухоженная, в дорогом светлом костюме. Грузная, плотная, тёмные волосы собраны в пучок.
Подняв глаза, Яна автоматически улыбнулась родителю, скрывая усталость. Боковым зрением она заметила Ирину, замершую с округлившимися глазами. Та металась взглядом между Яной и посетительницей, а затем поспешно уткнулась в сумку.
– Можно вас? – властно спросила женщина и кивнула в сторону выхода.
У Яны похолодели кончики пальцев, потом мороз пробежал по спине. Родители зовут её по имени-отчеству. Догадка пронзила её, и на секунду перехватило дыхание. Она встала и на негнущихся ногах вышла из кабинета, следуя за женщиной. Та дошла до окна в конце коридора, прислонилась к подоконнику, сложив руки на груди. Ждала. Яна остановилась в двух шагах.
– Ну что, дошло? – спросила посетительница, откровенно рассматривая Яну. – Или надо пояснить, кто я?
– Нет... – слова застряли где-то ниже горла.
– Я – Елена. Жена вашего… – женщина поморщилась, прежде чем произнести это слово, – любовника.
Яну просто придавило. Оглянувшись по сторонам, она немного выдохнула: коридор был пуст.
– Что-то скажете, может? – Елена брезгливо смотрела куда-то в районе груди.
– Простите, – еле слышно прошелестела Яна. Содрогнулась, услышав свой голос: тонкий, детский, жалкий.
– Конечно, я подозревала, что здесь будет детский сад, – жена Максима чуть скривила губы, – но не настолько же.
Яна поняла, что выглядит полной дурой. Осталось только пролепетать: «Больше так не буду». Это осознание, как пинок, заставило её выпрямить спину. Собрав последние силы, она сжала кулаки в карманах платья и произнесла:
– Я действительно… – голос дрогнул, она сглотнула, – всё кончено.
– И давно?
– Вчера, – ответила Яна, совсем растерявшись.
– В общем… – Елена хмыкнула, явно не веря, – полагаю, вы хоть немного сообразительны. Впрочем, я Максима даже понимаю – мужчины падки на такое...
– Я уезжаю, – сказала Яна, и в голосе пробились остатки гордости, сухие и ломкие, как прошлогодняя трава. – Сейчас учебный год заканчивается, и уволюсь.
– Мне всё равно, уедете вы или нет, – с презрением смотрела Елена. – Но надеюсь, у вас хватит ума прекратить. Иначе вся школа и весь город узнают о ваших похождениях. Вы же этого не хотите?
– Нет, – содрогнулась Яна.
– Вот и отлично.
Женщина развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Каблуки отстукивали чёткий, неспешный ритм по паркету. Яна смотрела ей в спину, пока та не скрылась за поворотом. В голове стучало одно: «Больше никогда! Ни одного взгляда, ни одной мысли в сторону женатого. Никогда!»
Она вернулась в класс. На лице Ирины играла ехидная, всё понимающая ухмылка. Но воспитательница промолчала, лишь многозначительно вздохнув.
«Кажется, и так вся школа и весь город уже знает», – с горечью подумала Яна, упав на стул. От этого не было спасения. Завтра она напишет заявление, быстро уладит все дела и сбежит из этого кошмара, в который сама превратила свою жизнь.
На следующий день Яна зашла в кабинет директора с заявлением. Та, маленькая, сухая женщина с вечно поджатыми губами, взяла листок, пробежала глазами. Переспросила:
– Не передумаете?
Яна отрицательно помотала головой. Директриса посмотрела поверх очков, коротко и очень неприятно усмехнулась, не задавая больше вопросов. Уговаривать не стала. В её взгляде читалось: «И правильно. Тихо, без скандала. Умница». Это было хуже любых упрёков.
Через два часа, когда Яна уже собиралась домой, телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Ты хорошо подумала?»
Она смотрела на эти три слова, ожидая, что сердце ёкнет, заболит. Но нет.
«Да», – отправила в ответ. И всё. Больше ничего не пришло: ни «Почему?», ни «Я тебя люблю…», ни даже «Удачи». Тишина.
Именно это добило её окончательно. Значит, ему было настолько плевать, что даже выяснять причины не захотел. Или – и это было ещё ужаснее – он обрадовался, что проблема решилась сама собой, без его участия, без слёз и разборок. Она была не просто удобной любовницей, а наскучила ему, а от надоевших избавляются с облегчением.
...Белый междугородний автобус трясся по разбитой дороге. Яна уткнулась лбом в холодное стекло и смотрела, как за окном мелькают леса, поля, редкие деревеньки. Три часа пути. Три часа, чтобы понять: ты едешь из одного «никуда» в другое, старое «никуда». Только там, в Запрудном, оно было позорным и горьким. А в Пореченске – просто пустым. И, наверное, безопасным. Опустошённость заполняла всё внутри, не оставляя места даже для слёз.
Автобус тряхнуло на яме, голова стукнулась о стекло. Яна открыла глаза и увидела в тёмном окне своё лицо: бледное, с синяками под глазами, спутанные светлые волосы, выбившиеся из косы. Глаза-льдинки теперь казались тусклыми.
«Как так вышло?» – беззвучно спросила она у отражения. Ответа, конечно, не последовало. Зато было ощущение глубокого, всепроникающего унижения оттого, что её так легко выкинули из жизни. И главное, как бездарно она сама себя унизила.
Наконец, за окном замелькали знакомые крыши, пристань, церковный купол и Центральная площадь Пореченска – приехали. Автобус со свистом затормозил у старого здания автовокзала. Яна вышла, и тёплый, пахнущий тополиными почками и пылью воздух родного городка ударил в лицо. Она – дома.
На стоянке дежурили таксисты. Яна махнула рукой первому, кто выглядел сонно и неагрессивно. И прогадала.
– Куда, красавица? – голос был сиплый, неприятный.
Она назвала адрес.
– Хорошее место! – оживился водитель, лысый мужик лет сорока. – Частенько туда мотаюсь. К родне?
Яна кивнула, села на заднее сиденье. Он закинул чемоданы в багажник старой «девятки» и уселся за руль. Всю дорогу болтал: про скуку в городе, про то, что мужчине в расцвете сил так тяжко и одиноко здесь. Взгляд в зеркале был липким и влажным.
Она молчала, вцепившись в ремень, думала: «Зря села».
Но бомбила только смотрел и не затыкался. Во дворе он выскочил, достал чемоданы и подмигнул:
– Помогу до квартиры!
– Не надо! – Яна быстро протянула ему купюры.
– Да я ж не за деньги!
Взяв оплату, водитель схватил ручки чемоданов. В этот момент дверь открылась, и из подъезда показалась знакомая фигура. Арсений шёл, глядя в землю. Поднял голову, увидел Яну и замер. Не шевелясь, стоял на тротуаре.
Он, казалось, ещё вырос и стал совсем неприлично, нездешне красивым. Высокий, тонкий в кости, с лицом, словно сошедшим со старинной иконы: чёткие брови, прямой нос, большие, прозрачно-зелёные глаза, как у его старшего брата, но без той хитрой искорки. Во всём его облике была какая-то одухотворённая хрупкость. Её первый мужчина.
Таксист, увидев их перекрёстные взгляды, сник. Бросил чемоданы, плюхнулся в машину и укатил.