Летом 1981 года мы, курсанты легендарного Ленинградского училища ВОСО, постигали тонкости железнодорожной логистики не где-нибудь, а в благословенном городе Краснодаре. Нас, будущих офицеров, отправили на практику в отделение дороги, чтобы мы на деле прочувствовали, чем пахнет мазут и как тяжела сцепка вагонов.
Город встретил нас южным раем и техническим чудом — первыми поющими фонтанами. Мы, люди, привыкшие к суровой романтике казармы и запаху ваксы, застывали в изумлении перед водяными струями, пляшущими под мелодии, которые, кажется, назывались «Лунная рапсодия» и «Вдоль по Питерской». Это было прекрасно и необъяснимо, как сама природа кубанской земли.
В товарной конторе, среди пахнущих нафталином бумаг и мудреных учетных ведомостей, мы постигали премудрости документооборота. Цифры в графах «вес нетто» и «станция назначения» путались в голове, но взгляд то и дело выныривал из-за бумажных кип на улицу, где по тротуарам плыли девушки. Девушек в Краснодаре было столько, что их количество, казалось, могло посрамить население иного небольшого государства. Они были разных калибров и окрасок, и наши молодые сердца (и не только сердца) трепетали.
Особенно сильно и, как выяснилось, безнадежно, затрепетало сердце нашего товарища Пети Киселева. Он повстречал брюнетку. Брюнетка была настолько красива, что у Пети начинали дрожать руки при заполнении формы ВУ-23, и он путал род вагона с его грузоподъемностью. Дело шло к свадьбе. По крайней мере, сам Петя в этом не сомневался. Он уже мысленно видел себя в белых тапочках и с оркестром, но оркестр, как и положено у поющих фонтанов, играл что-то нежное, пока не грянул гром. Что там конкретно не срослось — осталось тайной, покрытой цементной пылью, но Петя ходил мрачнее тучи, а его брюнетка, говорят, вышла замуж за какого-то диспетчера из Адлера, у которого, помимо служебного романа, была еще и собственная «Нива». Местный колорит брал свое.
Чтобы проветриться от любовных драм и канцелярской пыли, мы с Лешей Токаревым , Петей Киселевым и закадычным другом Володей Лебединцем, человеком, чей нос чуял родные края за версту, рванули на выходные в Новороссийск. Володя был местным уроженцем и обещал показать город-герой во всей красе.
Город-герой встретил нас во всей своей специфической красе. Он был не просто городом, он был гигантским мешочком для фасовки цемента, который кто-то забыл закрыть. Цементная пыль висела в воздухе, лежала на листьях, хрустела на зубах и, кажется, пропитывала даже местное вино. Володя с гордостью вдыхал эту взвесь полной грудью, утверждая, что это «особенность климата» и «полезно для легких, как барханы». Мы ходили по городу, чувствуя себя живыми памятниками эпохи индустриализации.
Искупавшись в море (вода по сравнению с цементным раствором казалась кристально чистой), мы, движимые патриотизмом, отправились на Малую Землю. Мемориал производил сильное впечатление. Мы, будущие военные, прониклись величием подвига, постояли молча, представили, каково это — вцепиться в этот клочок земли под шквальным огнем. На обратном пути мы делились впечатлениями, и Володя заметил, что, конечно, сейчас тут тихо, только ветерок гуляет.
Ветерок гулял знатный. Особенно знатно он гулял в плацкартном вагоне поезда «Новороссийск — Краснодар», когда я, утомленный морскими процедурами и цементными экскурсиями, блаженно развалился на верхней полке у открытого окна. Ветер, насыщенный, видимо, остатками малойземельской героики, дул мне прямо в ухо, в шею и, кажется, во все стратегические щели обмундирования.
Итог был закономерен, как смена времен года. На утро я проснулся не просто больным, а пораженным боевым отравляющим веществом под названием «сквозняк». Температура плясала такие же каскадерские номера, как струи краснодарских фонтанов. В славном городе Краснодаре меня, естественно, ждали не в санатории, а в казарме. Добрые люди из какой-то местной воинской части (то ли связисты, то ли строители) приютили бойца ВОСО на пару дней. Лежал я на койке, укрытый шинелью, пил горький чай и слушал, как за стеной сержанты учат молодых разбирать автомат. Романтика.
Едва оклемавшись, я, по настоянию друзей родителей, которые жили в Краснодаре в собственном доме, отправился долечиваться к ним. Лечение было специфическим и, надо сказать, весьма эффективным. Меня там хорошо поили местным вином. Вино было терпким, пахло солнцем и, кажется, той самой цементной пылью, которую я успел полюбить. Лечение проходило под чутким руководством хозяина дома, Михалыча, а это был ветеран ВОВ, орденоносец, командир минометной батареи.
Михалыч был человек основательный. Помимо виноградника, он держал кроликов. Глядя на пушистые комочки, мирно грызущие морковку, я и представить не мог, какая судьба их ждет. Михалыч не был сентиментален. Однажды он вышел во двор, взял скалку, ловким, почти профессиональным ударом отправил одного из кроликов в вальгаллу и сказал: «К обеду будет готово, витамины для поправки здоровья». Мясо, надо признать, было изумительным. Но осадочек, как та цементная пыль, остался.
Кроме гастрономических и медицинских экспериментов, была в нашей краснодарской программе и культурная часть. Мы посетили ипподром. Зрелище красивое, азартное. Горячие кони, наездники в цветных камзолах, публика, затаившая дыхание. Мы с Михалычем, решили приобщиться к миру большого спорта и поставили на какую-то лошадь. Лошадь, судя по ее грациозной походке и безразличному взгляду, была глубоко философского склада ума. Бежать быстро она считала делом, недостойным мыслящего существа. Лошадь пришла последней, величаво и с достоинством. Нам, конечно, не повезло. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что нам, курсантам, на той практике повезло гораздо больше, чем могло показаться.