— Накрывай на стол, через час пацаны подтянутся! У нас сегодня мальчишник, будем обмывать мою новую должность! И не смей делать кислое лицо! Мне плевать, что у тебя мигрень и ты хочешь спать! Выпьешь таблетку и будешь подносить закуски, как примерная жена! Это мой дом, и я имею право отдыхать так, как хочу! — заявил муж, расставляя ящики с водкой на кухонном столе, полностью игнорируя бледный вид жены.
Таня стояла, прислонившись спиной к холодной дверце холодильника. Вибрация компрессора отдавалась в затылке мелкой, противной дрожью, но это было единственное, что помогало ей не упасть. Свет от люстры, в которой Олег специально вкрутил самые мощные светодиодные лампы — «чтоб как в операционной было, светло и видно каждую крошку», — сейчас выжигал ей глаза. Каждый блик на глянцевом кухонном гарнитуре вонзался в мозг раскаленной спицей, заставляя желудок сжиматься в спазме тошноты.
— Олег, пожалуйста, — прошептала она, не разлепляя век. Язык казался распухшим и неповоротливым. — Я правда не могу. У меня перед глазами пятна плывут. Давай ты перенесешь? Или сходите в бар? Я даже стоять не могу, меня шатает.
Грохот был ответом. Олег с размаху опустил на столешницу тяжелый пакет с продуктами. Звук удара стекла о дерево, звон бутылок внутри пакета — всё это ударило по Таниным ушам, словно корабельный ревун. Она вздрогнула всем телом, прижав ладони к ушам.
— В бар? — Олег рассмеялся, но смех этот был злым, лающим. — Ты цены видела в барах? Я что, Рокфеллер? Я теперь старший смены, а не генеральный директор, если ты забыла. Пацаны — люди простые, им эти понты с коктейлями не нужны. Им нужно нормально посидеть, водки выпить, закусить по-человечески. А дома — самое то. Уютно, дешево и сердито. И вообще, чего ты меня выгоняешь? Я на эту квартиру пахал не меньше твоего, имею право привести друзей.
Он вытащил из пакета палку копченой колбасы и швырнул её в сторону Тани. Колбаса глухо стукнулась о столешницу рядом с её бедром. Запах копченостей, дешевого жидкого дыма и чеснока мгновенно заполнил маленькую кухню. Таню замутило. Она судорожно сглотнула вязкую слюну, пытаясь удержать рвотный позыв.
— Режь, — скомандовал муж, выкладывая следом сыр, банки с маринованными огурцами и несколько буханок черного хлеба. — И покрасивее, не ломтями, как свиньям. Серёга с Витьком любят, чтоб эстетика была. И лимончика обязательно. Под коньяк пойдет, там у меня бутылка припасена для разогрева.
— Олег, мне больно, — Таня открыла глаза. Зрачки были расширены, левый глаз дергался. — Ты не понимаешь? Это не просто «голова болит». Это мигрень. Меня сейчас вырвет прямо на этот стол.
Олег остановился. Он посмотрел на жену, но в его взгляде не было ни капли сочувствия. Только раздражение человека, которому ломают планы. Он подошел к ней вплотную, обдав запахом пота и предвкушения праздника.
— Хватит придуриваться, Тань. Ты эту песню уже пела. «Ой, голова, ой, устала». Всю неделю на работе сидишь, бумажки перекладываешь, а я на ногах по двенадцать часов. Я заслужил этот праздник! Я! — он ткнул себя пальцем в грудь. — И ты мне его не испортишь своим кислым видом. Иди умойся холодной водой, выпей две таблетки своего цитрамона и вставай к станку. Не позорь меня перед мужиками. Скажут еще, что я бабу свою построить не могу.
Он отвернулся, считая разговор оконченным, и потянулся к магнитоле, стоящей на подоконнике. Щелчок — и пространство наполнилось басами какой-то попсовой радиостанции.
— Бум-бум-бум, — ритм бил прямо в виски.
Таня поняла, что спорить бесполезно. Олег был в том состоянии эйфории от собственной значимости, когда любые аргументы воспринимаются как личное оскорбление. Он чувствовал себя королем горы, добытчиком, хозяином прайда. А она была лишь досадной помехой, сломанным бытовым прибором, который нужно пнуть, чтобы он заработал.
Она медленно, держась за край стола, подошла к мойке. Включила холодную воду. Шум струи немного заглушил назойливые басы. Таня плеснула ледяной водой в лицо, но облегчения это не принесло. Боль сидела глубоко внутри черепа, пульсировала за глазницами, живая и злобная.
— Салатницы достань, те, хрустальные, — крикнул Олег сквозь музыку, уже воюя с пробкой на бутылке водки. — И рюмки нормальные, а не разнобой этот.
Таня вытерла лицо полотенцем. Движения её были механическими, заторможенными, как у робота с садящейся батареей. Она достала нож. Лезвие блеснуло под ярким светом. На секунду ей захотелось просто воткнуть его в столешницу и уйти, закрыться в ванной, лечь на холодный кафель. Но она знала Олега. Он выломает дверь. Он будет орать так, что у неё лопнут барабанные перепонки. Проще сделать то, что он хочет, и надеяться, что они напьются быстро и вырубятся.
Она начала резать колбасу. Нож скользил по жирной оболочке. Руки дрожали. Ломтики получались неровными, один толще другого.
— Ну кто так режет? — Олег возник за спиной, выхватил у неё нож. — Руки из задницы растут? Смотри, как надо!
Он начал яростно шинковать колбасу, разбрасывая куски по доске. Один кусок упал на пол.
— Подними, — бросил он, не оборачиваясь. — И помой. Нечего продуктами разбрасываться. Пять секунд не лежало — не упало.
Таня наклонилась. Кровь прилила к голове, и в глазах потемнело так резко, что она чуть не потеряла равновесие. Пол качнулся. Она ухватилась за ручку духовки, чтобы не упасть. Подняла кусок колбасы, покрытый пылью.
— Я не буду это мыть, — тихо сказала она. — Я это выброшу.
— Выбросишь? — Олег перестал резать. Он повернулся к ней, держа нож в руке. — Ты, я смотрю, совсем берега попутала? Деньгами моими разбрасываешься? Я, значит, зарабатываю, горб ломаю, а она — в мусорку?
— Это один кусок колбасы, Олег! — крикнула она, и собственный голос отозвался взрывом боли в голове. — Просто один кусок грязной колбасы!
— Не ори на меня! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Салаты режь! Быстро! Оливье чтоб через двадцать минут было! Витёк оливье любит.
Он швырнул нож обратно на стол, едва не задев её руку.
— И майонеза не жалей. Не сухой чтоб был.
Таня взяла нож. Её пальцы побелели, сжимая рукоятку. Она смотрела на вареную картошку, на морковь, на банки с горошком, которые нужно было открыть. Ей казалось, что она находится в каком-то сюрреалистичном аду, где время растянулось, а звуки и запахи выкручены на максимум.
В дверь позвонили. Резкая, пронзительная трель звонка прорезала воздух.
— О, легки на помине! — лицо Олега расплылось в довольной улыбке. Вся его злость мгновенно испарилась, сменившись маской радушного хозяина. — Всё, Танька, шевелись. Гости на пороге. И улыбку натяни, слышишь? Чтоб мне не стыдно было.
Он пошел открывать, на ходу поправляя футболку. Таня осталась одна на кухне, сжимая нож, слушая, как в прихожей раздаются громкие мужские голоса, грубый смех и топот тяжелых ботинок. Ад только начинался.
— Ну, здорово, хозяин! С повышением! — пробасил Витёк, вваливаясь в узкую кухню так, словно это был не человек, а медведь, решивший перезимовать в городской квартире.
Кухня мгновенно стала крошечной. Трое крупных, разгоряченных морозом и предвкушением выпивки мужчин заполнили собой всё свободное пространство. Воздух сгустился, пропитавшись запахом мокрых курток, дешевых сигарет и того специфического мужского духа, который появляется, когда люди много работают физически и редко стирают одежду. Таня невольно отшатнулась к окну, прижимая к груди салатницу с недорезанным оливье. Её мутило от этой смеси запахов, от громких голосов, которые в тесном помещении, казалось, отражались от стен и били прямо в воспаленный мозг.
— Проходите, пацаны, падайте! — Олег сиял, как начищенный пятак. Он суетился, выдвигал табуретки, смахивал несуществующие крошки со стола. — Танюха, ну чего застыла? Рюмки давай! Видишь, люди с мороза, надо согреться.
Таня поставила салатницу. Движения её были замедленными, словно она находилась под толщей воды. Она потянулась к шкафчику, достала стопки. Стекло звякнуло о стекло — резкий, визгливый звук, от которого в виске снова пульсирующей иглой кольнула боль.
— О, а хозяйка-то чего такая смурная? — хохотнул Сергей, лысоватый мужик с бегающими глазками, усаживаясь на лучшее место у окна и бесцеремонно сдвигая Танины баночки со специями на край. — Не рада гостям, что ли? Или ты, Олежек, её плохо воспитываешь?
— Да она у меня с придурью сегодня, — отмахнулся Олег, разливая водку. Бутылка в его руке плясала, прозрачная жидкость плескалась через край, оставляя на клеенке лужицы. — Голова, говорит, болит. Мигрень-шмигрень, короче. Вы же знаете этих баб, вечно у них то одно, то другое, лишь бы мужику жизнь медом не казалась.
Гости дружно загоготали. Смех был грубым, утробным, он заполнял кухню, вибрировал в воздухе. Таня почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимкой. Но она стояла, прижатая к подоконнику спиной Сергея, и не могла даже выйти в коридор, не попросив их подвинуться.
— Ну, давай! За новую лычку! — гаркнул Витёк, поднимая стопку. — Чтоб бабло рекой и чтоб жена не пилила!
Они выпили, с шумом выдыхая и морщась. По кухне поплыл резкий сивушный запах. Таня отвернулась к окну, пытаясь дышать через раз. Стекло запотело, и сквозь мутную пленку уличные фонари казались расплывчатыми желтыми пятнами.
— Слышь, хозяйка, а закусить-то дай! — Витёк ткнул вилкой в сторону пустой тарелки. — Огурчик там, колбаску. Чего стоим, кого ждем?
Олег метнул на жену злой взгляд.
— Таня! Ты уснула там? Огурцы открой! И хлеб нарежь, я же просил.
Она молча взяла банку с огурцами. Крышка не поддавалась. Руки были влажными и слабыми. Она крутила крышку, чувствуя на себе взгляды троих мужчин. Они смотрели оценивающе, с насмешкой, как на нерадивую прислугу, которая не справляется с простейшей задачей.
— Дай сюда! — Олег вырвал банку у неё из рук, чуть не вывихнув ей запястье. — Всё самому делать надо! Безрукая какая-то стала.
Он с хрустом свернул крышку, расплескав рассол на стол и на Танину домашнюю футболку. Холодная соленая жижа потекла по животу, неприятно липкая и пахучая.
— Опа! — обрадовался Сергей. — Смотри, Олежек, ты жену подмочил! Теперь точно сушить придется. Может, поможем?
Новый взрыв хохота. Олег смеялся громче всех, хлопая Сергея по плечу. Он наслаждался моментом. Он был центром внимания, щедрым хозяином, который может позволить себе посмеяться над собственной «глупой бабой».
Таня вытерла рассол тряпкой. Внутри неё что-то начало замерзать. Боль в голове не ушла, но она словно отодвинулась на второй план, уступив место ледяному, кристальному бешенству. Она смотрела на мужа — на его раскрасневшееся лицо, на открытый в хохоте рот с золотой коронкой в глубине, на жирные пальцы, сжимающие вилку, — и понимала, что видит перед собой абсолютно чужого человека. Существо, которому плевать на её боль, на её чувства, на неё саму.
— Я пойду прилягу, — тихо сказала она, когда смех немного утих. — Вы тут сами...
Она попыталась протиснуться между столом и спиной Витька к выходу.
— Куда?! — голос Олега хлестнул, как кнут.
Он вскочил, опрокинув пустую рюмку, и схватил её за руку чуть выше локтя. Пальцы впились в мягкую кожу больно, до синяков. Он дернул её на себя так резко, что Таня чуть не упала.
— Не позорь меня! — прошипел он ей прямо в лицо, обдавая запахом водки и чеснока. Его глаза были белыми от ярости. — Куда ты собралась? Гости в доме! Села на место!
— Олег, мне плохо... — попыталась возразить она, но он сжал руку еще сильнее.
— Мне плевать! — рявкнул он уже в голос, чтобы слышали все. — Иди на кухню и режь салаты! Я сказал, праздник у меня! А ты будешь сидеть здесь и улыбаться, пока я не разрешу уйти. Ты жена или кто?
В кухне повисла тишина. Мужики переглянулись, но никто не вступился. Наоборот, Витёк одобрительно хмыкнул, накалывая огурец на вилку.
— Правильно, Олежек, баб в строгости держать надо. А то ишь, расслабились. Голова у них, видишь ли, болит. У нас вон тоже завтра болеть будет, но мы же не ноем!
Таня посмотрела на свою руку, побелевшую под пальцами мужа. Потом подняла глаза на него. В этом взгляде не было больше мольбы. Там была пустота. Черная, бездонная пустота, в которой умирала последняя капля привязанности.
— Отпусти, — сказала она. Не громко, не истерично. Просто констатировала факт.
— Что? — Олег опешил от этого тона. Он ожидал слез, оправданий, скандала. Но не этого ледяного спокойствия.
— Отпусти руку, — повторила она, глядя ему прямо в переносицу. — Мне нужно в туалет. Или ты хочешь, чтобы я прямо здесь?
Олег разжал пальцы, брезгливо оттолкнув её руку.
— Вали, — буркнул он, садясь обратно. — Одна нога здесь, другая там. И чтоб через пять минут была горячая закуска. Сало в морозилке достань, пока ходишь.
Таня молча вышла в коридор. Шум в кухне возобновился с новой силой — зазвенели вилки, забулькала водка. Она прислонилась лбом к прохладным обоям в прихожей. Голова раскалывалась, но мысли были ясными, как никогда. Она посмотрела на дверь туалета, потом на дверь спальни. А потом её взгляд упал на серый металлический ящик электрощитка, висевший у самого входа, и на ведро с водой, которое она приготовила еще утром для мытья полов, но так и не успела использовать из-за приступа.
Чаша терпения не просто переполнилась. Она разбилась вдребезги.
Голоса на кухне слились в единый гул, напоминающий работу неисправной канализации. Сквозь приоткрытую дверь долетали обрывки фраз: «Да ты чё, в натуре?», «А я ему говорю...», звон стекла и чавканье. Эти звуки, казалось, имели физическую плотность — они просачивались в коридор, липли к стенам, оседали на одежде грязным налетом. Таня стояла в полумраке прихожей, глядя на свои руки. Они больше не дрожали. Боль в висках, еще минуту назад казавшаяся невыносимой, вдруг трансформировалась. Она перестала быть страданием и стала холодным, расчетливым ритмом: тук-тук-тук. Как метроном, отсчитывающий последние секунды до взрыва.
Она перевела взгляд на электрощиток. Старая, покрашенная в цвет стен металлическая дверца была приоткрыта — Олег вечно ленился закрывать её до щелчка после того, как проверял показания счетчика. Внутри, под сплетением разноцветных проводов, тускло светился красный огонек индикатора. Жизнь квартиры, её пульс, её тепло и свет — всё сходилось в этом маленьком пластиковом тумблере.
— Слышь, Танюха! — донесся с кухни пьяный крик Олега. — Ты там уснула, что ли? Где огурцы? Пацаны ждут!
Этот окрик стал последней каплей. Не было никаких сомнений, никаких «а может, не надо». Таня протянула руку. Пальцы коснулись ребристого пластика главного рубильника. Он был прохладным. Она на мгновение задержала дыхание, представляя, как сейчас оборвется эта невыносимая какофония.
Щелк.
Звук получился сухим и коротким, как выстрел из пистолета с глушителем.
Квартира мгновенно провалилась в чернильную темноту. Гудение холодильника оборвалось, музыка захлебнулась на полуслове, яркий, режущий глаза свет светодиодов исчез, оставив после себя лишь цветные пятна на сетчатке. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой Таня услышала собственное сердцебиение.
— Э! Чё за дела? — голос Витька прозвучал растерянно и глухо в темноте.
— Свет вырубило? — отозвался Сергей. — Олег, у тебя пробки выбило, что ли? Нагрузку не держат?
— Да щас, не держат! Я там всё сам менял, медь ставил! — голос мужа был злым и встревоженным. Слышно было, как он двигает стул, задевая ножкой о кафель. — Наверное, во всем доме авария. Ща гляну.
Таня не двигалась. Темнота была её союзником. В темноте не было видно её лица, искаженного гримасой отвращения. В темноте мигрень отступала, растворяясь в прохладном мраке. Она сделала шаг назад, к углу, где стояло то самое ведро. Пластиковая ручка врезалась в ладонь, когда она подняла его. Десять литров грязной, мыльной воды. Тяжесть была приятной.
В паре метров от неё, прямо у входа в комнату, стоял, распахнув пасть, огромный профессиональный кейс с инструментами. Гордость Олега. Его «кормилец», как он любил говорить. Там, в бархатных ложементах, лежали немецкие шуруповерты, лазерные уровни, дорогие наборы бит и сверл — всё то, на что он тратил половину зарплаты, и к чему запрещал прикасаться под страхом смертной казни. «Инструмент любит одного хозяина», — любил повторять он, сдувая пылинки с очередной дрели. Сейчас кейс был открыт — Олег хвастался перед гостями новинкой, перфоратором, и так и бросил всё в коридоре, поленившись убрать.
Луч фонарика от телефона метнулся по стене из кухни.
— Тань! Ты где? Фонарь неси! — заорал Олег, выбираясь в коридор.
Таня шагнула к ящику. Она не торопилась. Она действовала с точностью хирурга, ампутирующего гангренозную конечность. Она наклонила ведро над раскрытым кейсом.
— Что ты делаешь? — Олег направил луч ей в лицо, ослепляя.
В этот момент вода хлынула вниз. Не тонкой струйкой, а мощным, сплошным потоком. Глухой, чавкающий звук удара жидкости о пластик и металл заполнил коридор. Вода заливала всё: аккумуляторы, двигатели электроинструмента, чувствительную электронику лазерного нивелира. Она заполняла отсеки, превращая дорогой кейс в ванну с грязной жижей. Сверху плавали какие-то тряпки и мелкие бумажки.
— Ты... Ты чё творишь?! — Олег замер, не в силах поверить своим глазам. Луч фонаря задрожал в его руке, выхватывая из темноты потоки воды, стекающие с краев ящика на ламинат. — Ты чё сделала, сука?! Это же... Это же денег стоит!
Таня перевернула ведро, вытряхивая последние капли, и с грохотом опустила его на пол. Пустое ведро покатилось, гремя ручкой.
— Вечеринка окончена, — произнесла она. Её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Ни страха, ни злорадства. Только констатация факта. — Свет я выключила. Инструменты твои я залила. Теперь можешь вызывать кого хочешь, хоть электрика, хоть черта лысого. Но чинить тебе здесь больше нечем.
Из кухни, подсвечивая себе зажигалками и экранами мобильников, высунулись ошарашенные лица гостей.
— О, брат, да тут семейная драма, — присвистнул Витёк, увидев плавающий в воде шуруповерт. — Жестко. Инструмент жалко, конечно. Bosch ведь, да? Ему теперь хана, если сразу не разобрать и спиртом не промыть.
Олег стоял, глядя то на ящик, полный воды, то на жену. Его лицо в свете фонаря казалось восковой маской, на которой проступали красные пятна ярости. Он перевел взгляд на щиток, потом снова на Таню. До него начал доходить масштаб катастрофы. Это был не просто скандал. Это было объявление войны, причем войны на уничтожение.
— Ты... Ты совсем больная? — прохрипел он, делая шаг к ней. Руки его сжались в кулаки. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Я тебя сейчас...
— Что? — перебила его Таня. Она не отступила ни на шаг. — Ударишь? При свидетелях? Давай. Вон твои друзья смотрят. Покажи им, какой ты мужик. Только учти, Олег, мне терять нечего. Я и так уже всё потеряла в этом доме. А ты сейчас потеряешь остатки лица.
Она кивнула в сторону гостей, которые топтались в дверном проеме кухни, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Пьяный угар с них слетел моментально. В темной, холодной квартире, где на полу в луже воды умирали дорогие инструменты, а хозяйка смотрела на мужа взглядом серийного убийцы, оставаться никому не хотелось.
— Слышь, Олег, — кашлянул Сергей. — Мы, наверное, пойдем. Темно, да и вообще... Неловко как-то. Ты тут разбирайся сам со своими бабами.
— Да, давай, — поддержал Витёк, уже нащупывая в темноте свою куртку на вешалке. — Мы тебе завтра наберем. Созвонимся. Бывай.
Они начали торопливо одеваться, натыкаясь друг на друга в тесноте, матерясь сквозь зубы и стараясь не смотреть ни на Олега, ни на Таню. Шуршание курток, звон ключей, хлопанье входной двери — каждый звук был как гвоздь в крышку гроба вечеринки. Олег стоял и молча смотрел, как его «свита» покидает корабль. Он даже не попрощался.
Через минуту они остались одни. В квартире повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая лишь редким капаньем воды из переполненного ящика на пол. Луч фонаря Олега уперся в грудь Тани, но она даже не моргнула.
— Все вон, — повторила она, глядя прямо в слепящий свет. — А теперь и ты. Или иди спать, или проваливай вслед за ними. Мне всё равно. Но свет я не включу. И убирать это не буду.
Она развернулась и пошла в спальню, чувствуя спиной его тяжелый, полный ненависти взгляд. Ей было страшно, но этот страх был где-то глубоко, задавленный колоссальной усталостью и облегчением от того, что самое страшное она уже сделала. Рубикон был перейден. Мосты сожжены, и пепел от них плавал в ведре с грязной водой.
Таня вошла в спальню и, не включая свет — да он и не включился бы, — на ощупь нашла защелку на дверной ручке. Поворот фиксатора прозвучал в тишине оглушительно громко, словно лязг тюремного засова. Но только в этот раз в тюрьме остался тот, кто был снаружи. Она прижалась спиной к двери, ожидая удара. Ожидая, что сейчас хлипкое дерево содрогнется, что он начнет выбивать преграду плечом, что будет орать так, что соседи вызовут полицию. Она была готова ко всему. Адреналин, ударивший в кровь минуту назад, теперь отступал, оставляя после себя ледяную дрожь и ватную слабость в ногах.
Но удара не последовало.
Вместо этого из коридора донесся странный, жалкий звук. Шорох, звяканье металла, какие-то всхлипывающие вдохи. Таня медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Она прислушалась.
— Сука... Ну как же так... — бормотал Олег. Его голос дрожал, но не от ярости, а от какой-то детской, плаксивой обиды. — Аккумуляторы... Твою мать, всё залило... «Макита»... Да за что же?
Она услышала, как он суетится, шлепая по мокрому ламинату. Скрипнула дверца шкафа в прихожей — видимо, он искал сухие тряпки. Потом раздался звук, похожий на энергичное трение. Он спасал свои инструменты. Не ломился к жене, чтобы выяснить отношения, не пытался объясниться или ударить. Он стоял на коленях в луже грязной воды и протирал свои «игрушки», которые любил больше, чем живого человека за стеной.
Это осознание ударило Таню сильнее, чем могла бы ударить его тяжелая рука. Но вместе с болью пришло и странное, очищающее прозрение. Она сидела в темноте, слушая возню мужа, и вдруг поняла, что тот огромный, страшный монстр, которым он ей казался все эти годы, на самом деле — просто мелкий, жадный и глубоко несчастный в своей злобе человек. Король умер. Корона, сделанная из самомнения и унижения других, упала в ведро с помоями.
Мигрень, терзавшая её весь вечер, начала отступать. Пульсирующая боль в виске сменилась тупой, тяжелой усталостью. Таня поднялась, ноги слушались плохо, словно она заново училась ходить. Она добралась до кровати и рухнула на нее прямо в одежде, лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком и её собственными духами — запахом безопасности.
В коридоре что-то упало с тяжелым металлическим стуком.
— Тварь! — заорал Олег, видимо, снова вспомнив о виновнице торжества. Он подошел к двери спальни и дернул ручку. Заперто. — Открой! Ты слышишь? Открой, я сказал! Ты мне за каждый винтик заплатишь! Ты у меня кровью умоешься!
Таня не шелохнулась. Она лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами. Страха больше не было. Его крики, удары кулаком в дверь — всё это казалось теперь каким-то далеким, неважным шумом, вроде лая соседской собаки за забором. Он мог орать сколько угодно. Он мог угрожать. Но внутри у неё что-то перегорело, как тот самый предохранитель в щитке. Цепь разорвалась. Ток больше не шел.
— Я подам на развод, — произнесла она тихо, в подушку. Слова прозвучали глухо, но твердо. — Завтра же.
Олег еще пару раз пнул дверь ногой, выкрикнул пару грязных оскорблений, но, не получив ответа, быстро сдулся. Ему нужна была реакция. Ему нужны были её слезы, её мольбы, её страх. Без этого его злость не имела подпитки. Он снова вернулся к своим мокрым железкам, продолжая бубнить проклятия под нос.
Таня перевернулась на спину. В темноте комнаты проступали очертания шкафа, люстры, гардин. Всё это было куплено ими вместе, всё это было частью её «гнезда», которое она так старательно вила. Теперь эти вещи казались чужими, декорациями к плохому спектаклю, который наконец-то закончился. Она знала, что завтра будет тяжело. Будет скандал, будет дележка имущества, будут упреки свекрови и косые взгляды общих знакомых. Ей придется искать жилье, собирать вещи, начинать жизнь с нуля в тридцать лет.
Но это будет завтра. А сегодня она впервые за долгое время чувствовала себя свободной.
Она нащупала под одеялом телефон. Экран вспыхнул ярким светом, заставив её прищуриться. 23:45. Сообщение от мамы: «Доченька, как прошел праздник? Олег доволен?». Таня горько усмехнулась. Она начала набирать ответ, но потом стерла. Пальцы зависли над экраном. Она открыла приложение такси. Машина будет через семь минут.
Вставать не хотелось, тело налилось свинцовой тяжестью, но она знала: если останется сейчас, утром может не хватить сил. Утром он протрезвеет, начнет давить на жалость или, наоборот, запугивать. Уходить надо сейчас. Пока темно. Пока он занят спасением своего перфоратора.
Таня встала. Голова слегка кружилась. Она взяла с тумбочки сумочку, накинула на плечи домашний кардиган — куртка осталась в прихожей, но возвращаться туда она не собиралась. У неё были ключи, телефон и паспорт. Этого достаточно. Она тихо подошла к окну. Первый этаж. Решетки, которые Олег поставил «от воров», были с распашной створкой — ключ от навесного замка висел тут же, на гвоздике за шторой.
Щелчок замка прозвучал гораздо тише, чем поворот рубильника час назад. Таня распахнула створки. В лицо ударил морозный ночной воздух, пахнущий снегом и выхлопными газами. Она перекинула ногу через подоконник. Снег под окном был глубоким, рыхлым.
За спиной, за дверью спальни, Олег всё еще возился в коридоре, причитая над испорченным шуруповертом. Он даже не услышал, как скрипнула рама. Он был слишком занят вещами, чтобы заметить, как из его жизни уходит человек.
Таня спрыгнула в сугроб. Холод мгновенно пробрал до костей, но это был живой, отрезвляющий холод. Она поправила сумку и, не оглядываясь на темные окна своей бывшей квартиры, пошла к дороге, где уже светили фары приближающегося такси. Мигрень прошла окончательно…