В шестнадцать лет любопытство победило страх. Я надела кольцо. Оно обожгло палец ледяным холодом, и в ту же секунду мир вокруг пошел трещинами. Это не было похоже на картинки из кино — это было похоже на гнилой запах правды, который просачивался сквозь обычные вещи.
Сначала это казалось игрой. Я видела оценки в зачетках одногруппников еще до того, как они заходили в кабинет. Но вскоре «дар» начал показывать зубы.
Однажды в автобусе я посмотрела на женщину с маленьким сыном. Над ними не было нимба или сияния — нет, я увидела, как их кожа в моем воображении мгновенно покрывается пеплом, а в воздухе отчетливо запахло гарью. Я буквально закричала, чтобы они вышли на следующей остановке. Люди смотрели на меня как на сумасшедшую, а женщина лишь испуганно прижала к себе ребенка.
Вечером в новостях я увидела их лица. Тот самый автобус попал в страшную аварию и загорелся через пять минут после того, как я вышла. Выживших не было. Я смотрела на свои руки, и кольцо на пальце казалось тяжелым, как пушечное ядро.
Когда я брала в руки карты, они больше не были картоном. Они шелестели, как сухая листва на кладбище. Моя подруга Катя в шутку попросила разложить на «любовь». Но стоило мне вытянуть первую карту, как я увидела не кавалера, а Катю, лежащую в больничной палате. Я видела белые капельницы и слышала писк монитора, который внезапно переходит в ровный, бесконечный гул.
— Не ходи в эти выходные в горы, Кать, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает невидимая хватка.
— Ой, да брось ты свои страшилки! — рассмеялась она.
В понедельник ее привезли в реанимацию с переломом позвоночника. Каскадерская ошибка на отдыхе. Она больше никогда не сможет ходить. А я... я знала это еще в пятницу вечером, чувствуя, как кольцо на пальце становится всё теплее, будто насыщаясь ее бедой.
Самым страшным стало предсказание для собственной матери. Я просто наливала чай, когда увидела за её спиной ту самую тень из зеркала. Оно стояло в углу кухни и медленно, палец за пальцем, загибало руку в кулак, отсчитывая дни. Я видела, как в её теле начинает расти темное пятно болезни, видела, как она увядает, словно срезанный цветок.
Я кричала, умоляла её пойти к врачу, но врачи лишь разводили руками: «Всё в порядке». Только кольцо на моем пальце вибрировало от восторга. Оно знало, что я вижу правду, которую никто не может изменить. Дар не давал мне силы спасать — он давал мне лишь сомнительную привилегию смотреть, как рушится мир, не имея возможности пошевелить пальцем. Ночь моего восемнадцатого дня рождения стала пределом. Когда тень у кровати протянула свои костлявые пальцы, шепча о «плате», я поняла: дар не принадлежит мне. Я — лишь сосуд, который это существо медленно выпивает досуха.
На рассвете, не дожидаясь первого луча солнца, я сорвалась с места. Палец, на котором сидело кольцо, распух и почернел, будто металл начал врастать в кость, отравляя кровь. Я бежала к дому бабы Веры через утренний туман, и мне казалось, что деревья вдоль дороги наклоняются вслед за мной, нашептывая предсказания смертей случайных прохожих.
Баба Вера ждала меня на крыльце. Она не спала — её глаза, затянутые белесой пеленой, смотрели куда-то сквозь меня, туда, где за моей спиной маячил незримый гость.
— Принесла-таки... — хрипло выдохнула она. — Заходи. Живо.
В доме пахло сушеной полынью и старым воском. Она усадила меня за дубовый стол, поставила передо мной чашу с черной ледяной водой и приказала:
— Клади руку. Сама не снимешь, оно уже вкус твоей жизни почувствовало.
Я опустила руку в воду. Холод был такой силы, что пальцы мгновенно онемели. Баба Вера достала ржавый нож с деревянной ручкой и начала водить им вокруг моего запястья, что-то быстро и неразборчиво причитая. Кольцо на пальце вдруг запульсировало. Я почувствовала, как под кожей что-то зашевелилось, словно живой паразит пытался уползти выше по вене, спасаясь от заговора.
— Держи её! — крикнула старуха, хотя в комнате мы были одни.
В этот момент я почувствовала, как чьи-то невидимые, ледяные тиски сжали мои плечи, прижимая к стулу. Воздух в комнате загустел, превратившись в кисель.
Баба Вера резко прижала лезвие ножа к самому кольцу.
— Откуда пришло — туда и вернись! Чур сего места! Чур сего дара! — закричала она.
Раздался звук, от которого у меня едва не лопнули барабанные перепонки — высокий, пронзительный визг металла, переходящий в человеческий хрип. Кольцо лопнуло. Оно не просто соскочило, оно развалилось на две половины, окрасив воду в чаше в иссиня-черный цвет.
В ту же секунду давление на плечи исчезло. Я выдернула руку из воды: палец был в крови, содранная кожа горела огнем, но тяжесть, давившая на разум два года, испарилась.
— Всё, — тяжело дыша, произнесла баба Вера, выливая черную воду за порог. — Карты свои и свечи брось здесь. Сожгу в печи с полынным углем. И не оборачивайся, когда пойдешь домой. Что бы ни услышала — не оборачивайся.
Эпилог
Я уходила, чувствуя себя опустошенной, как выжженное поле. Дар ушел. Картинки будущего больше не всплывали перед глазами, и люди в толпе снова стали просто людьми, а не ходячими некрологами.
Сейчас я живу обычной жизнью. Но иногда, тихими вечерами, когда я прохожу мимо темного окна, я вижу в отражении не себя, а туманный силуэт. Он стоит на той стороне стекла, за окном, и терпеливо ждет. Он не злится. Он знает, что я однажды умру. И тогда, в мире теней, мне придется вернуть ему долг за те два года, что я пользовалась его прозрением.
Я больше никогда не смотрю в зеркала в темноте. И вам не советую.