Я стояла у окна с чашкой чая и смотрела на лес. А там, на крыльце, он её целовал. Красиво, нежно, так, как никогда не целовал меня. И вместо ревности я вдруг почувствовала злость. Дикую, выматывающую злость на себя. На то, что я позволяла другим решать за меня. На то, что я никогда не боролась. На то, что я — трусиха. И я пошла к единственному человеку, который мог меня понять. К старому ворчуну, который ненавидел весь мир.
С чистого листа - ГЛАВА 18. ССОРА
Мария стояла у окна в своей комнате.
Просто стояла, грела руки о кружку с чаем и смотрела на лес. Утро было ясным, морозным, снег искрился на солнце так, что хотелось зажмуриться.
Она не специально смотрела на крыльцо.
Просто оно попадало в поле зрения.
И вдруг она увидела их.
Лиза и Кирилл вышли из дома. Остановились. Разговаривали. Потом он взял её лицо в ладони и поцеловал.
Мария замерла.
Кружка чуть не выпала из рук.
Она смотрела, как он целует Лизу. Нежно. Осторожно. Так, как никогда не целовал её. Словно она была хрустальной, драгоценной, единственной.
А потом Лиза отстранилась и что-то сказала. И убежала в дом.
Кирилл остался стоять на крыльце. Один.
Мария ждала, что сейчас внутри включится ревность. Привычная, знакомая, та, что жгла огнём и заставляла делать глупости.
Но ревности не было.
Была злость.
Дикая, выматывающая, от которой сводило скулы.
На кого? На них? Нет.
На себя.
— Дура, — прошептала она. — Какая же ты дура.
Она поставила кружку на подоконник, отошла от окна. Села на кровать. Сжала руки в кулаки.
Ты могла быть на её месте. Ты могла быть той, кого он так целует. Но ты всё проебала. Своей игрой, своими капризами, своей дурацкой ролью «идеальной невесты». Ты даже не попыталась узнать его по-настоящему. Ты хотела красивую картинку. А она — хочет его. Живого. Настоящего.*
— Заткнись, — сказала она вслух.
Голос внутри не заткнулся.
Ты трусиха. Ты всегда была трусихой. Боялась отца, боялась остаться без денег, боялась быть собой. А теперь смотри — она не боится. Она идёт и берёт своё.
Мария вскочила.
Ей нужно было куда-то идти. Кому-то высказать всё. Разорвать эту тишину, которая душила.
Она вышла в коридор.
Мимо комнаты Лизы. Мимо комнаты Кирилла. Мимо комнаты Веры.
Остановилась у двери Евгения.
Он. Единственный, кто не играет в эти игры. Кто говорит прямо, режет правду-матку, не щадит никого. С ним можно было поговорить. Или поругаться. Или просто выть — он вытерпит.
Она постучала.
— Чего? — раздалось изнутри.
— Открой.
Дверь открылась.
Евгений стоял на пороге — в майке, несмотря на холод, с папиросой в зубах. Смотрел на неё хмуро.
— Ты чего?
— Поговорить надо.
— О чём?
— Впусти сначала.
Он посторонился.
Она вошла.
В комнате Евгения
Комната была такая же, как у всех. Но другая. На стене висел портрет — тот самый, который Лиза написала вчера. На столе лежали какие-то железки, которые он чинил. Пахло табаком и машинным маслом.
— Садись, — он кивнул на стул.
Мария села.
Евгений устроился напротив, затянулся папиросой.
— Ну, рассказывай.
— Я видела, как он её целовал.
— Кто?
— Кирилл. Лизу. На крыльце.
— А, — он кивнул, будто это было в порядке вещей. — И что?
— И ничего. Я должна ревновать, наверное. Должна злиться на неё, на него, на весь мир. А я злюсь на себя.
— За что?
— За то, что я всю жизнь позволяла другим решать за меня. Отец решал, кем мне быть. Кирилл решал, когда уйти. А я только плыла по течению и делала красивое лицо.
— Ну, это ты сейчас умная стала, — усмехнулся Евгений. — А раньше где была?
— Раньше я была дура.
— Это точно.
Она вспыхнула.
— Вы не обязаны мне хамить.
— А я не хамлю. Я констатирую факт. Ты реально дура была. Красивая, но дура. Думала, что внешность всё решит. А жизнь — она не про внешность.
— Я знаю. Теперь знаю.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Потому и пришла.
Евгений затянулся. Выдохнул дым в потолок.
— Слушай, — сказал он. — Я тебе не психолог. Я старый мужик, который всю жизнь только и делал, что ломал дрова. С дочерью отношения про*ебал, с женой разошёлся, друзей почти не осталось. С каких пор я стал экспертом по счастью?
— Вы — настоящий. Вы не врёте. Это сейчас редкость.
Он посмотрел на неё.
— А ты изменилась, — сказал вдруг. — Ранька такая была — фу-ты ну-ты, кружева-банты. А сейчас — человек.
— Это плохо?
— Это хорошо. Человеком быть лучше, чем куклой.
— А что мне делать?
— Жить, — сказал Евгений просто. — По-человечески жить. Работать, если надо. Учиться, если не умеешь. Ошибаться, падать, вставать. Как все.
— Я не умею.
— Научишься. Не ты первая, не ты последняя.
Она молчала.
Смотрела на портрет на стене.
— Красиво, — сказала. — Лиза талантлива.
— Ага.
— Вы ей нравитесь.
— Я старый для неё.
— Я не в том смысле. Как человек. Она вас уважает.
— Взаимно, — буркнул Евгений. — Она хорошая. Настоящая. Не то что некоторые.
— Вы опять?
— А что? Правда глаза колет?
— Колет. Но я привыкаю.
Он усмехнулся.
— Молодец. Значит, не всё потеряно.
Разговор о главном
— Дим, — сказала Мария. — А расскажите про дочь.
Он замер.
— Не надо.
— Надо. Мне. Чтобы я понимала.
— Что понимала?
— Как люди теряют друг друга. И можно ли это исправить.
Он долго молчал.
Потом затушил папиросу.
— Ладно, — сказал. — Слушай.
И рассказал.
Про Аленку. Про то, как растил её один. Про то, как она росла — красивая, умная, но какая-то чужая. Про то, как он работал сутками, чтобы у неё было всё, а её всё время не было. Про то, как она стеснялась его перед друзьями, просила высаживать за углом. Про то, как он злился, но молчал — думал, перерастёт.
— А она не переросла, — говорил он глухо. — Выросла и ушла. Сначала в институт, потом в свою жизнь. А я остался один. Со своим сервисом, со своей квартирой, со своей тоской.
— А потом?
— А потом она пришла. Не обниматься, не чай пить. За деньгами. Я дал. Все, что были. А через час увидел в Инстаграме — она в ресторане гуляет. С друзьями. На мои деньги.
— И вы?
— А что я? Я старый дурак. Я бы и ещё дал. Потому что она — моя кровь. Моя девочка. И ничего с этим не сделать.
Мария слушала.
И вдруг поняла: они с ним — одно и то же. Только с разных сторон.
Она — та дочь, которая брала и не благодарила. Которая считала, что папины деньги — это само собой. Которая стеснялась своего отца? Нет, отца она не стеснялась. Она его боялась. И уважала. И ненавидела. Всё сразу.
— Дим, — сказала она. — А можно я вам кое-что скажу?
— Валяй.
— Мой отец — такой же, как вы. Только богаче. Он тоже работал всю жизнь. Тоже хотел для меня лучшего. Только его «лучшее» — это деньги, статус, нужные связи. А меня там нет. Вообще.
— А ты?
— А я была удобной. Красивой куклой, которую можно выгодно продать. Кирилл был не просто жених — это была сделка. Объединение капиталов. Только я не знала.
— А сейчас знаешь?
— Сейчас знаю. И не знаю, что делать.
— Делай то, что я тебе сказал. Живи. По-человечески.
— А если не получится?
— Получится. Ты сильная. Я вижу.
Она посмотрела на него.
— Спасибо, Дим.
— Не за что.
— Нет, правда. Вы единственный, с кем я могу быть собой.
— Будь. Только не долго, а то привыкну, — усмехнулся он. — А я не люблю привыкать.
— Почему?
— Потому что потом терять больно.
— А если не терять?
— В жизни всё теряется, Мария. Рано или поздно. Деньги, люди, время. Всё.
— Тогда зачем жить?
— Затем, чтобы было что терять. Пустое терять не больно.
Она задумалась.
— Вы правы, — сказала наконец. — Как всегда.
— Иди уже, — он махнул рукой. — А то развела тут философию.
Она встала.
У двери обернулась.
— Дим, а вы позвоните дочери. Когда уедете. Просто так. Не просить, не требовать. Просто спросить, как дела.
— Зачем?
— Затем, что она ждёт. Я точно знаю.
— Откуда?
— Оттуда. Я же дочь. Я знаю.
Она вышла.
Евгений остался один.
Долго сидел, смотрел на портрет.
Потом достал телефон. Посмотрел на него. Положил обратно.
Не сейчас.
Потом.
Вечером
За ужином все были тихие.
Лиза с Кириллом избегали смотреть друг на друга. Мария смотрела в тарелку. Евгений чинил часы.
Одна Вера была как обычно — спокойная, улыбчивая.
— Ну что, — сказала она. — Завтра важный день. Связь с городом восстановится на час. Каждый сможет позвонить.
Все подняли головы.
— Кому хотите?
Молчание.
— Вот и подумайте сегодня. Завтра решите.
Она ушла.
— Я позвоню отцу, — сказала вдруг Мария. — Скажу всё, что думаю.
— А не боишься? — спросила Лиза.
— Боюсь. Но надо.
— Я маме позвоню, — тихо сказала Лиза. — Давно не слышала.
— А ты? — Мария посмотрела на Кирилла.
— Не знаю. Наверное, никому.
— Почему?
— Потому что некому.
— А родители?
— У меня нет родителей. Мать умерла, отец… не было отца.
Тишина.
— Тогда мне, — сказала Мария. — Позвони мне.
— Ты здесь.
— Потом. Когда уедем. Позвони.
Кирилл посмотрел на неё.
— Зачем?
— Затем, что мы были чужими, а стали — не знаю кем. Но не чужими. И мне важно знать, что ты живой.
Он кивнул.
— Хорошо. Позвоню.
Лиза смотрела на них.
И вдруг поняла: они все — семья. Странная, собранная из обломков, но семья.
И это грело.
Вопрос к читателям:
Как думаете, позвонят ли герои завтра? И что скажут тем, кто ждёт их в большой жизни?
Пишите в комментариях.
Продолжение следует...
В девятнадцатой главе внешний мир напомнит о себе. Кирилл не позвонит никому. Лиза наберёт номер матери, но бросит трубку. Евгений услышит голос дочери. А Мария впервые пошлёт отца.
Подпишитесь, чтобы не пропустить!