Два года я не прикасалась к кистям. А тут вдруг попросила холст. Вера принесла целый ящик красок и сказала: «Рисуй того, кто тебя сейчас больше всего зацепил». И я начала писать Евгения. Он сначала орал, что не натурщик. А когда увидел готовую картину — замолчал и долго смотрел. А потом ушёл, ни слова не сказав.
С чистого листа - ГЛАВА 16. КАРТИНА
Утро началось с того, что Лиза проснулась и поняла: сегодня.
Она не знала, откуда это пришло. Просто внутри что-то щёлкнуло, как затвор фотоаппарата. Сегодня — день, когда она возьмёт кисть. Настоящую. Не уголёк на салфетке, не карандаш на бумаге. Кисть. Краски. Холст.
Она села на кровати, обхватила колени руками.
— Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты два года не рисовала. Ты даже смотреть на краски не могла. А сейчас хочешь писать?
Да. Хочу.
Она встала, оделась и пошла к Вере.
Разговор с Верой
Вера была на кухне — месила тесто для пирогов. Руки в муке, фартук в пятнах, волосы выбились из пучка. Но глаза — спокойные, добрые, понимающие.
— Вера, — сказала Лиза. — Мне нужны краски.
Вера замерла.
— Какие?
— Любые. Масло, акрил — любые. И холст. Не большой, средний. И кисти.
Вера вытерла руки полотенцем.
— Ты уверена?
— Нет. Но если не сейчас, то никогда.
Вера посмотрела на неё долгим взглядом.
— Хорошо. У нас есть. Николай привозит для постояльцев. Кто-то рисует, кто-то лепит, кто-то вышивает. Всякое бывает.
Она вышла и через пять минут вернулась с большим ящиком.
— Здесь всё. Выбирай.
Лиза открыла ящик.
Запах ударил в нос — тот самый, забытый, родной. Запах масла, скипидара, холста. У неё подкосились ноги.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что. Рисуй того, кто тебя сейчас больше всего зацепил.
— Кого?
— Ты поймёшь.
Вера ушла.
Лиза осталась одна с ящиком красок.
Выбор
Она перебирала тюбики. Охра, умбра, сиена жжёная — тёплые, землистые. Кадмий красный, кобальт синий, изумрудная зелёная. Белила — много белил.
И вдруг поняла, кого будет рисовать.
Евгения.
Она не знала, почему. Может, потому что он был самым настоящим из всех. Не притворялся, не играл, не надевал масок. Его лицо — как открытая книга. Усталость, боль, злость, и где-то глубоко — доброта. Спрятанная, запертая на замок, но живая.
Она взяла холст, поставила на мольберт (в доме нашёлся старый, ещё с советских времён). Разложила краски. Налила разбавитель.
И замерла.
Рука не поднималась.
— Давай, — сказала она вслух. — Ты можешь.
Рука дрожала.
Она закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
И начала.
Первые мазки
Сначала шёл фон. Тёмный, глубокий, почти чёрный — но с проблесками тёплого. Как душа человека, который много видел, много потерял, но не очерствел до конца.
Потом лицо. Грубые черты, глубокие морщины, седина в волосах. Она писала быстро, почти в исступлении, не думая, не анализируя. Рука сама вела кисть.
— Ты чего это?
Голос сзади заставил её вздрогнуть.
Она обернулась.
В дверях стоял Евгений.
— Ты чего делаешь? — повторил он, глядя на холст.
— Рисую.
— Кого?
— Тебя.
— Меня? — он подошёл ближе. — Зачем?
— Затем, что я так вижу.
Он посмотрел на холст. На то, что уже было написано. Грубые мазки, тёмные тона, но в глазах — что-то неуловимо знакомое.
— Это я? — спросил он недоверчиво.
— Пока не очень похоже. Я только начала.
— А чего я такой хмурый?
— Ты всегда хмурый. Это твоё лицо.
— А глаза? — он всмотрелся. — Почему они такие… уставшие?
— Потому что ты уставший. Ты всю жизнь работаешь, всех тащишь, никого не пускаешь внутрь. Конечно, ты уставший.
Он замолчал.
Смотрел на холст долго. Потом перевёл взгляд на Лизу.
— Ты правда так видишь?
— Правда.
— А чего не видишь? — спросил он вдруг с вызовом. — Чего во мне плохого? Я злой, грубый, со всеми ссорюсь, из дома сбежал, дочь бросил…
— Ты не бросил. Ты ушёл, потому что было больно. Это разные вещи.
— Для меня — одинаково.
— Для меня — нет.
Он отвернулся.
— Не хочу, чтобы меня рисовали. Не натурщик я.
— А никто и не говорит, что ты натурщик. Ты просто — ты. А я просто — художник. И я вижу тебя таким. Позволь мне это.
Он молчал долго.
— Ладно, — сказал наконец. — Рисуй. Только недолго. Мне по делам надо.
— Какие у тебя здесь дела? — усмехнулась Лиза.
— Найду, — буркнул он и сел в кресло у окна.
Замер.
Позволил себя рассматривать.
Процесс
Лиза писала два часа.
Она не замечала времени. Не слышала, как за дверью разговаривали Мария и Кирилл. Не видела, как Вера заглядывала и тихо уходила. Она была в другом мире — мире красок, света, теней и правды.
Евгений сидел неподвижно. Только иногда переводил взгляд с окна на неё и обратно.
— Тяжело? — спросила Лиза.
— Нормально. В армии хуже было.
— Расскажи.
— О чём?
— Об армии. О друзьях. О том, что ты там видел.
Он помолчал.
— Видел смерть. Много. Война — это не кино. Это грязь, кровь и страх. Но и братство. Там, на войне, понимаешь, кто ты есть на самом деле.
— И кто ты?
— Я — тот, кто выжил. А многие — нет. И это чувство вины до сих пор во мне.
— За что?
— За то, что живой. Глупо, да?
— Нет. Не глупо. Я тоже чувствую вину.
— За что?
— Что Миша умер, а я осталась. Что не уберегла. Что не заметила, не долечила, не досмотрела.
Он посмотрел на неё.
— Это не ты виновата. Это жизнь.
— Я знаю. Но легче не становится.
— И не станет. Привыкнешь просто. Научишься жить с этим.
— Ты научился?
— Нет. Но я научился не думать об этом каждый день. Только по праздникам.
— По каким?
— По Дню памяти. По дням рождения погибших. Иногда просто так — ночью проснусь и вспомню. И лежу, смотрю в потолок.
— И что делаешь?
— Ничего. Дышу. Живу дальше.
Лиза отложила кисть.
— Готово, — сказала она.
Взгляд
Евгений встал. Подошёл к мольберту.
И замер.
С холста на него смотрел он сам. Но другой. Не тот, кого он видел в зеркале каждое утро — усталого, злого, вечно недовольного. А тот, кто был внутри.
Глаза. В них была усталость — да, глубокая, вековая. Но и доброта. Та, которую он прятал за грубостью, за резкими словами, за вечными конфликтами. Та, которую чувствовала только дочь в детстве, да и то забыла.
— Это… это я? — спросил он хрипло.
— Ты, — тихо сказала Лиза. — Каким я тебя вижу.
Он молчал долго. Очень долго.
Потом провёл пальцем по краю холста — осторожно, будто боялся повредить.
— У меня таких глаз нет, — сказал он.
— Есть. Ты просто их прячешь.
— От кого?
— От всех. От себя в первую очередь.
Он повернулся к ней.
— Ты… ты правда так видишь? Или придумываешь?
— Я художник. Я не придумываю. Я вижу.
— А что ты ещё во мне видишь?
— Боль. Много боли. И одиночество. И страх, что уже ничего не изменить.
Он кивнул.
— Всё правильно, — сказал. — Всё так.
Он ещё раз посмотрел на портрет.
— Можно я его куплю?
— Зачем?
— Чтобы помнить. Что я не только злой старик. Что есть во мне что-то… хорошее.
— Он твой, — сказала Лиза. — Я для тебя его писала.
Евгений посмотрел на неё.
— Спасибо, — сказал он. — Ты… ты настоящая. Таких мало.
Он осторожно снял холст с мольберта и понёс к себе в комнату.
У двери остановился.
— Лиза.
— Да?
— Ты рисуй дальше. У тебя талант. Настоящий. Не зарывай.
— Не буду, — улыбнулась она.
Он ушёл.
А она стояла посреди комнаты и смотрела на свои руки, испачканные краской.
И плакала.
Впервые за два года — не от боли, а от счастья.
Вечером
За ужином Евгений был тихим. Необычно тихим. Не ругался, не бурчал, не делал замечаний. Просто сидел и смотрел на всех как-то по-новому.
— Ты чего такой? — спросила Мария.
— Нормальный.
— Не похоже.
— Отстань, — беззлобно сказал он. И добавил: — Лиза меня нарисовала.
— Правда? — Мария повернулась к Лизе. — Покажешь?
— Он унёс уже.
— И как?
— Хорошо, — сказал Евгений. — Очень хорошо. Я там… другой.
— Какой?
— Лучше.
Мария посмотрела на Лизу с уважением.
— Ты можешь? Так рисовать, чтобы человек себя лучше увидел?
— Не знаю, — Лиза пожала плечами. — Я просто рисую, как вижу.
— А меня можешь?
Лиза улыбнулась.
— Могу. Если захочешь.
— Хочу.
— Тогда завтра.
Кирилл молчал. Но смотрел на Лизу так, будто видел её впервые. И в этом взгляде было что-то новое. Не просто симпатия — восхищение.
— Ты удивительная, — сказал он тихо, когда они остались вдвоём.
— Я просто рисую.
— Ты просто — ты. Этого достаточно.
Она посмотрела на него.
— Кирилл, я боюсь.
— Чего?
— Что это всё закончится. Что мы уедем и снова станем чужими.
— Не станем.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Потому что я не хочу быть чужим. Ни тебе, ни им. Впервые в жизни я не хочу убегать.
Она взяла его за руку.
— Тогда не убегай.
— Не буду, — пообещал он.
Вопрос к читателям:
Был ли у вас опыт, когда чужой человек видел в вас то, чего вы сами в себе не замечали? Как это изменило вас?
Жду ваши истории в комментариях.
Продолжение следует...
В семнадцатой главе Кирилл и Лиза пойдут гулять вечером, и произойдёт первый поцелуй. Но Лиза испугается и убежит. Потому что боится новой привязанности.
Подпишитесь, чтобы не пропустить!