Весной 1988 года страну накрыла странная кинолихорадка. У касс выстраивались очереди, в давке порой ломали двери, билеты перекупали с рук за сумасшедшие деньги. Режиссер Василий Пичул вспоминал, как однажды сам вытаскивал из агрессивной толпы у входа старика. Тот прорывался внутрь с одним аргументом: «Прежде чем умереть, я должен это увидеть».
Пятьдесят пять миллионов зрителей рвались на запретное. Шли за порцией невиданной по советским меркам смелости, шли посмотреть на короткую сцену с Натальей Негодой, из-за которой ползли самые дикие слухи. В изначальном сценарии студентки ВГИКа Марии Хмелик этого пикантного эпизода даже не существовало. Была просто жесткая бытовая зарисовка о провинции, написанная после поездки в город Жданов. Режиссер добавил те самые скандальные кадры специально, чтобы встряхнуть зрителя, дать фильму детонатор.
Расчет оказался пугающе точным. Люди на сеансах краснели, кричали «позор!», кто-то демонстративно покидал зал. По слухам, просмотр прервал даже Михаил Горбачев. Зрители были так оглушены первой разрешенной на советском экране откровенностью, что направили весь свой гнев на эту несчастную пару минут хронометража.
Спустя три с лишним десятка лет я решила пересмотреть картину. И поняла страшную вещь: как легко нас тогда было отвлечь одной провокацией.
Сегодня та самая сцена вызывает только щемящую грусть. Мороз по коже идет от другого. Пока возмущенные зрители выискивали вольности за закрытой дверью комнаты Веры, они проглядели главное. Самое страшное в этом фильме творилось на тесной советской кухне, в шаге от той самой двери: глухое, беспросветное равнодушие самых близких людей.
Взрослое поколение обвинило молодых авторов фильма в клевете на простого советского человека. Многим невыносимо было смотреть в безжалостное зеркало, где впервые на всю страну отразилась глухая тоска самой обычной семьи. Семьи, где все изо всех сил выстраивали жизнь «как у людей», с парадным хрусталем в стенке и бесконечными рядами консервации.
Мать главной героини гениально сыграла Людмила Зайцева, безжалостно спрятав ради роли всю свою женскую стать. Ее героиня давно перестала жить, она работает на износ. Бесконечные очереди, грязная раковина на кухне, привычная суета. Она любит дочь так, как умеет. Мерилом материнской заботы остаются лишь кастрюли с невкусной едой да парализующий страх перед мнением соседей. Ей важно, чтобы все внешне выглядело гладко. А то, что у девчонки внутри дыра, мать просто не успевает или не хочет заметить.
Отец в исполнении Юрия Назарова читает нравоучения, требует, чтобы дочь вышла за скучного одноклассника после армии, исключительно ради приличий. Сам же после смены на заводе украдкой от жены проносит домой спирт, чтобы тихо запить его среди этих самых закаток. Родителями руководит не злоба. Взрослые сами потеряли веру в светлое завтра. Они требуют от дочки послушания по старинке, не замечая собственных двойных стандартов.
Люди в этой душной квартире отчаянно пытаются быть семьей. Вот только они полностью утратили способность говорить нормально. Ни нежности, ни объятий, ни простых расспросов – только лай, окрики, упреки и срывы. Их любовь обернулась глухонемым инстинктом контроля. Именно здесь, а не на танцах под звездным небом, кроется самая страшная боль картины. Пружина в этом тесном мирке должна была лопнуть.
Киношная поножовщина готовилась долго и вызревала изнутри. Город, где они снимали, быстро пропитал группу своей жесткостью, и вымышленные страсти стали смешиваться с реальной опасностью. Дошло до того, что создателям пришлось вытаскивать главного актера из следственного изолятора.
Фильм не мог быть сыгран в декорациях Москвы. Съемочная группа высадилась на родине Василия Пичула, в прокопченном металлургическим комбинатом Мариуполе, который тогда назывался Жданов. Режиссеру не пришлось ничего изобретать. Мрачная индустриальная мощь давила со всех сторон, железная дорога проносилась прямо под окнами чужих хрущевок, накрывая столичных киношников грохотом товарняков. В этих дворах они сняли квартиру и натащили туда реквизит с миру по нитке, из соседских запасов. Все вокруг работало на камеру без подсказок: фальшь в таких декорациях была бы слышна за версту.
У Пичула, которому на тот момент едва исполнилось двадцать семь лет, не дрожала рука на площадке. Это потрясло многоопытного Юрия Назарова: парень, дебютировавший в полном метре, управлял массой статистов, как генерал на передовой. А массовка на танцах насчитывала под триста суровых ждановских парней. Покой на местных дискотеках обеспечивали патрули с овчарками, и эту жутковатую реальность тоже забрали в картину.
Драку снимали с участием настоящих дворовых заводил. Режиссер требовал максимального натурализма, так что прилететь в суматохе могло по-настоящему. Андрей Соколов, сверкавший смазливым столичным пижонством своего героя, откровенно начал раздражать парней массовки. Закадровые угрозы звучали уже без микрофонов.
Чувствуя, что обстановка накаляется, молодой актер раздобыл где-то охотничий тесак. До серьезных разборок с дворовыми не дошло, зато на нож наткнулась милиция. Соколова задержали за незаконное хранение холодного оружия и отправили в местный изолятор. Известные артисты из съемочной группы лично поехали к начальнику городской милиции вызволять будущего секс-символа советского проката.
Когда подошло время снимать кульминацию, ту самую сцену с ножом на кухне, напряжение и без того было на пределе. Соколова обмотали плотным слоем картона под одеждой, приготовили бутафорский нож со складным лезвием. Пичул требовал абсолютной достоверности. И тут воспротивился Юрий Назаров. Спокойно, без надрыва: «Нож один раз провалится, другой раз нет. Я в человека бить не буду. Буду бить мимо». И так точно ударил клинком в стену рядом с Соколовым, что бутафорское лезвие хрустнуло и разлетелось надвое. Испуг в глазах молодого актера в этом дубле был настоящим.
Никто на площадке еще не подозревал, какую цену этот фильм назначит своим создателям.
Фильм выстрелил с такой силой, что обратная волна сломала судьбы самих создателей. В их реальной жизни словно проигрался тот самый сценарий надлома, который они с такой пугающей точностью обнажили на экране.
Картина собрала гигантскую кассу, взяла спецпризы в Монреале и Чикаго, была продана в двенадцать стран мира. Но после триумфа началось странное и горькое падение.
Василий Пичул в двадцать семь лет выдал шедевр, который перепахал всю страну. Этот мощный старт оказался для него вершиной, которую он так и не смог превзойти. Большое кино со временем сменилось телевизионной поденщиной, производством развлекательных шоу и программ. Молодой режиссер, зафиксировавший распад советской семьи, ушел из жизни слишком рано, в 54 года.
Наталья Негода на волне немыслимой популярности первой из русских актрис попала на обложку американского Playboy. Переехала в США, пыталась строить карьеру в Голливуде. Но за океаном для нее места так и не нашлось. Звезда масштаба целой эпохи превратилась в актрису одной-единственной великой роли и сегодня почти не появляется на экранах.
Еще трагичнее сложилась судьба Александры Табаковой, сыгравшей бойкую подругу главной героини. Дочь великого артиста выдала в кадре такую мощную, органичную игру, что критики предрекали ей грандиозное будущее. Все рухнуло из-за личной раны, которая оказалась тяжелее любого сценария. Девушка так и не смогла простить отцу, Олегу Павловичу, его уход к другой женщине. Пронесла эту яростную обиду через годы, разорвала связи с семьей, не пришла на похороны. Актриса, которой прочили звездную судьбу, сегодня живет затворницей, отрезав себя от мира. Как та самая колючая бескомпромиссная юность, о которой они когда-то снимали кино.
И когда знаешь все эти реальные финалы, последние минуты фильма смотрятся совершенно иначе.
Тот момент, когда раненый Сергей сбегает из больницы и возвращается в тихую, пустую хрущевку, к молчащим родителям и замершей Вере. Он проходит по комнате, наклоняется и поднимает с пола старую детскую фотографию. На ней – смешная девочка с короткой челкой и нелепым большим бантом. Маленькая Вера. Сергей бережно ставит снимок за стекло пошарпанного серванта.
И вот тут наконец пробирает. Вдруг становится ясно, что за дерзкой девицей в колготках-сеточках, за дискотечными драками и семейными проклятиями все это время прятался тот самый ребенок с фотографии. Отчаянно одинокий, недолюбленный.
А сам фильм – никакая не грязная эротика и не протестный манифест перестройки. Это жестокий памятник страшному неумению любить своих самых близких людей. Памятник семьям, в которых все изо всех сил делают «как у людей», но при этом год за годом забывают друг друга обнять.