Лицо жены нужно было видеть
Я стоял на крыльце роддома и чувствовал, как кусок гранита, который я заменял вместо сердца, медленно крошится в труху. В руках был огромный, нелепый букет белых роз, купленный за сумасшедшие деньги пять минут назад. Ветер трепал целлофан, а я смотрел на эту обертку и думал: какая ирония. Белые розы — символ чистоты. А в кармане куртки лежал невзрачный белый конверт, который эту «чистоту» сейчас уничтожит. Навсегда.
Ребята, вы когда-нибудь чувствовали, что ваша жизнь — это декорация, которая в любой момент может рухнуть? Я — нет. До прошлой недели. У меня была Катя. Моя Катя, с которой мы вместе со второго курса. Три года брака, общая ипотека, планы на отпуск в Карелии. И вот теперь — выписка. Рождение первенца. Событие, которое должно было стать главным счастьем.
Но счастья не было. Была только выжженная земля внутри и ледяная ясность. Я знал, что сейчас произойдет. И от этого знания меня подташнивало. В горле застрял комок, и я даже не пытался его сглотнуть. Не получалось.
Я ждал. Ждал, когда откроются эти проклятые двери, и оттуда выйдет женщина, которую я любил больше жизни, с ребенком, которого я хотел любить. Но не мог. Больше не мог.
«Ты параноик, Сереж!»
Вспоминая последние девять месяцев, я не понимаю, как я мог быть таким слепым. Катя была идеальной беременной. Капризы? Ну, конечно, были, как у всех. Клубника в три часа ночи, слезы из-за мультика про мамонтенка. Я все это принимал с улыбкой. Носил ее на руках. Мы выбирали кроватку, спорили из-за имени. Андрюшка. Мы решили назвать его Андреем, в честь моего деда.
Я даже записался на курсы партнерских родов, хотел быть рядом, поддерживать. Но Катя в последний момент отказалась.
— Ой, Сереж, я не хочу, чтобы ты это видел, — сказала она тогда, опуская глаза. — Женщине в такой момент нужно уединение. И вообще, это неэстетично. Ты потом на меня смотреть не сможешь.
Я, дурак, поверил. Поверил в ее заботу о моем эстетическом восприятии. А дело было совсем в другом.
Друг Колька, помню, еще пошутил месяца четыре назад. Мы тогда пиво пили у него в гараже.
— Слушай, Серега, а чё это Катька твоя так на сохранение рвалась в Сочи к маме в начале срока? — спросил он тогда, копаясь под капотом своей «Лады». — Вроде ж врачи не настаивали особо.
— Ну, Коль, Сочи, воздух, море, — отмахнулся я. — Галина Петровна там, присмотрит. Всё лучше, чем в Москве пылью дышать.
Я тогда не придал этому значения. Подумаешь, месяц в Сочи у тещи. Обычное дело. Если бы я знал, кто в этом Сочи тогда еще отдыхал. Но я был слепым влюбленным идиотом, который ждал сына.
Первый звоночек в тишине
Андрюшка родился. Я помню этот звонок из роддома. Катин голос, слабый, усталый, но счастливый.
— Сереженька, я родила! Мальчик! Три пятьсот, пятьдесят два сантиметра! Копия твой дед, Андреем назовем!
Я рыдал в трубку. Я бегал по квартире, как сумасшедший. Я сразу позвонил маме, друзьям. Весь мир казался мне сияющим и прекрасным. Я поверил.
Я поехал в роддом на следующий день. Через стекло, на четвертом этаже, мне показали сверток.
— Гляди, твой! — Катя махала рукой, улыбаясь.
Я смотрел. Что я видел? Маленькое, красное личико, шапочка. Ну, ребенок и ребенок. Разве они в первый день друг от друга отличаются? Я даже не задумался. Просто чувствовал прилив какой-то невероятной, звериной нежности. Мой сын. Моя кровь.
Но когда Андрюшку привезли в палату к Кате, и я смог увидеть его поближе... Ребята, вы верите в интуицию? Я — верю.
Я смотрел на него, а внутри что-то скрипнуло. У Андрюшки были очень темные, почти черные глаза. И смуглая, даже чуть оливковая кожа. Нет, не желтушка, как говорят врачи. Просто пигмент такой.
Катя у нас русая, я тоже светлый. Моя мама блондинка, у Кати родители — обычные славянские лица. Дед Андрей, в честь которого назвали, вообще был рыжим и голубоглазым.
Я тогда, конечно, ничего не сказал. Списал на то, что дети меняются. Мало ли, в кого пошел. Может, прабабка по Катиной линии была черноглазой гречанкой? Но червь сомнения заполз глубоко под ребра. Он точил меня каждую минуту.
Я не спал две ночи. Я листал семейные альбомы, искал, искал хоть одного смуглого родственника. Ну хоть кого-то! Нет. Все как один — рязанские физиономии. А червь грыз: «Не твой, не твой, не твой...»
Второе письмо из лаборатории
На третий день я не выдержал. Утром, пока Катя кормила (как я тогда думал) «нашего» сына, я пошел в частную лабораторию. Не ту, что при роддоме, а в другую, на другом конце города.
— Мне нужен ДНК-тест на отцовство, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А мать ребенка в курсе? — спросила девушка-администратор, глядя на меня поверх очков.
— Нет. Пока нет. Это... подарок-сюрприз.
— Понятно. Нам нужны образцы ДНК. Соскоб с внутренней стороны щеки, слюна на ватной палочке. Вы сможете получить образцы ребенка?
Я задумался. В роддом меня не пускали из-за карантина, только передачи через окно.
— А если... — я замялся. — Если я принесу пустышку, которую он сосал? Или бутылочку с соской?
— Подойдет. Но тогда точность будет чуть ниже, чем при соскобе, и нам нужно будет подписать согласие. Но в целом, для вашего личного пользования — вполне.
На следующий день я принес им Катину бутылочку, которую она просила передать для воды. Я заранее ее «подготовил» — дал Андрюшке пососать, пока Катя отвернулась в палате (я подсмотрел в окно, как она его держит). Это было ужасно. Я чувствовал себя преступником, вором в собственной семье. Я крал ДНК у собственного сына.
Потянулись дни ожидания. Это были худшие дни в моей жизни. Я ходил на работу, что-то отвечал коллегам, которые поздравляли с отцовством, а внутри был лед. Я улыбался, как манекен, а сам думал: «Если тест отрицательный, я убью ее. А если положительный — я стану самым счастливым человеком и буду молить Катю о прощении всю жизнь». Справедливость — это единственное, что меня удерживало от того, чтобы не сойти с ума.
И вот, за день до выписки, пришло письмо на электронную почту. Я был на работе. Открыл его дрожащими руками.
Там было много непонятных цифр, таблиц, графиков. И в самом низу — заключение.
«Вероятность отцовства составляет 0,00%».
Мой мир, который я строил 30 лет, рухнул со звуком карточного домика в вакууме. Не было ни крика, ни слез. Было только странное, холодное оцепенение. Я смотрел на эти нули и чувствовал, как вся любовь к Кате, вся радость от рождения сына испаряется, оставляя только выжженную пустыню и яростное, холодное желание возмездия. Я хотел, чтобы ей было больно так же, как мне сейчас.
«Мамочка, держись!»
И вот я стою на крыльце роддома. Белые розы в руках, конверт в кармане. В горле — кусок гранита.
Двери открылись. Появилась Катя. Она была в красивом платье, с макияжем, сияла, как новогодняя елка. В руках у нее был этот сверток. Смуглолицый сверток.
Рядом суетилась теща, Галина Петровна, в своем неизменном леопардовом шарфе.
— Ой, Сереженька! Ой, папочка наш! — запричитала она, всплеснув руками. — Гляди, Катюша, какой папа молодец! Какие розы! Ой, Катюня, мамочка, держись, сейчас Андрюшеньку папе дадим!
Галина Петровна плакала от счастья. Она рыдала, утирая слезы кончиком леопардового шарфа. Катя улыбалась мне, но я видел в ее глазах какой-то... страх? Напряжение? Или мне так казалось? Курсив для акцента: Да, это был страх. Страх, что ее карточный домик рухнет прямо сейчас.
Я стоял, как статуя. Я даже не двинулся им навстречу.
— Сереж, ты чего? — Катя подошла ближе. — Возьми цветы. И... и Андрюшу.
Она протянула мне ребенка. Смуглый мальчик смотрел на меня своими черными глазами. В этот момент я не чувствовал к нему ничего. Ни любви, ни ненависти. Просто... чужой ребенок. Пешка в грязной игре его матери.
Я не взял ребенка. Я не взял цветы. Вместо этого я сунул букет обратно в руки теще.
— Ой, Сереженька, спасибо! Но ты что, Андрюшеньку не возьмешь? Катюня, ну дай папе сына! — Галина Петровна продолжала свою актерскую игру.
— Галина Петровна, подождите, — сказал я. Мой голос звучал чуждо, как будто говорил кто-то другой, холодный и отстраненный. — Я вам цветы не подарил. Это вам. Букет оставьте. А это — лично вам. Подарок от зятя.
Я медленно вытащил из кармана белый конверт. Он был чуть помят. На нем было написано синей ручкой: «Для Галины Петровны. Секрет».
— Что это, Сереж? — Катин голос дрогнул. Улыбка сползла с ее лица. Она прижала ребенка к себе сильнее.
— Это? Это результаты одного очень интересного исследования, — сказал я, глядя Кате прямо в глаза. — Думаю, Галина Петровна оценит. Она ведь так любит Сочи.
Я протянул конверт теще. Галина Петровна, растерянная, с букетом в одной руке, взяла конверт.
— Результаты? Какое исследование? Сереженька, ты о чем? Мы в Сочи...
— В Сочи, Галина Петровна. Именно там. Катя ведь вам все рассказывала, верно? О том, кто там еще был в начале срока?
Катя побледнела так, что я испугался, что она упадет. Лицо ее нужно было видеть. Это было не лицо мамочки, выписывающейся из роддома. Это было лицо загнанного зверя. Она открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.
Галина Петровна, всё еще ничего не понимая, начала вскрывать конверт. Пальцы ее дрожали.
«Кто отец?»
Я больше не мог на это смотреть. Я развернулся.
— Сереж! Сережа, постой! — закричала Катя сзади. В ее голосе была паника.
— Кать, ты сама все объяснишь маме. И себе. И... этому. — Я кивнул на смуглого мальчика. — А я уезжаю.
Я пошел к машине. Не оглядываясь. Сзади послышался хруст бумаги — теща открыла конверт.
— Это... что это такое? — услышал я голос Галина Петровны. Это был не плач. Это был крик ужаса. — Катя! Катька, что это?! Вероятность отцовства... Ноль процентов?!
Катин плач, такой же панический и жалкий, разнесся по всей площади перед роддомом.
— Мама, это... это ошибка! Сережа, подожди! — кричала она мне вслед.
Я сел в машину. Завел двигатель. И только когда я отъехал от роддома на квартал, я позволил себе расплакаться. Я рыдал в руль, как ребенок. Не потому, что я потерял жену. Не потому, что я потерял «сына». А потому, что я потерял веру в людей. Весь этот мир, который я строил, оказался ложью. Грязной, подлой ложью.
Все события и персонажи вымышлены. Любые совпадения случайны.
А как бы вы поступили на моем месте? Написали бы вы заранее ДНК-тест, чтобы не устраивать такой сцены перед роддомом, или, наоборот, отомстили бы так же публично? Жду ваших комментариев, давайте обсудим эту непростую ситуацию.